Сайт Нехаевского района
Меню сайта
Категории каталога
Нехаевские загрузки [4]
Этим все сказано...:)
Загрузки от Shuhera и MishkiNa [0]
Музыка [17]
музыка от dungerix`a
Видео [2]
видео-клипы
Разное [2]
все остальное в этом разделе
Книги [28]
Электронные книги тут...
Чат
200
Опрос
Оцените наш сайт
Всего ответов: 44
Главная » Файлы » Книги

Хопер в огне Н.А. Малахов
[ ] 04.01.2012, 22:52
ГЛАВА ШЕСТАЯ

МЯТЕЖ

I

Тихо в патриархальном Урюпинске. На парвый взгляд, ничто не меняется в окружной казачьей станице, разве только гуще становится зелень садов да все больше подрастает невест. Не так-то скоро выходят замуж, как прежде. Небогатым женихам — от ворот поворот, а зажиточных — с каждым годом все меньше. Зато уж кому пошло в руки богатство, тот год от году богатеет.

Не жалуется на жизнь окружной атаман Груднев — с новочеркасским начальством ладит, взятки берет с правого и виноватого, округляет хозяйство, а, по слухам, и деньги в рост отдает.
Ближе других к окружному атаману богатые казаки Скворцовы — поставщики сена и мяса для армии. Ни для кого не секрет, что поставщиками стали Скворцовы с помощью того же Груднева. С его же помощью они обворовывают на поставках казну, а простых казаков, у которых скупают сено и мясо, без зазрения совести надувают в ценах.

Нужен Груднев Скворцовым, да и Грудневу без Скворцовых не нажить капитала. Так рука руку и моет.
А вокруг Грудневых — между ними и казаками —целая свора чиновников, и к каждому без взятки не подступись.

Десятками насчитываются в Урюпинске казаки-богатеи, ходят в сукне, торгуют землей, сдают ее в аренду иногородним — воронежским мужикам. О многих известно, что нажились, они лет пять назад, когда ходили по приказу царя усмирять народ—хватали все, что попадало под руку, не только избивали да убивали, но и грабили.

Тихо, сонно течет жизнь в Урюпинске. Только и бывает шуму, что во время Покровской ярмарки. Ходят на службу чиновники, торгуют купцы, по вечерам в «благородном собрании» играют в карты и пьют водку господа офицеры, учителя, всякие акцизные, казначейские и прочие чинуши, в большие праздники и «царские дни» повсюду едят, напиваются до свинства.

Летом на улицах пыль, весной и осенью непролазная грязь, зимой сугробы да ухабы, и над ними, над всей окружной станицей, высится кирпичный красный собор на площади — словно груда сырого мяса.
Дальними раскатами донеслись сюда громы первой российской революции — и снова все стихло. Кажется, как было в городке полсотни лет назад, таким все и останется навеки.

Хмурился Алексей Митрофанович, поглядывая на тихие улицы, по которым шли мы с ним ранним весенним утром к заводу Маркова. В этот час еще спали за закрытыми ставнями чиновники и офицеры, лишь начинали открываться лавки в торговых рядах и утренняя тишина еще стояла над просыпающейся станицей.
Хмурился Огнев и вдруг сказал, обращаясь не ко мне, а будто отвечая каким-то своим мыслям: - Ничего — будет и здесь великий шум...
II
Не прошло и недели после переезда в Урюпинск, как я уже работал молотобойцем па небольшом заводе, производившем веялки, молотилки и другие простые сельскохозяйственные машины. Тут работал и Алексей Митрофанович, с ним я виделся теперь ежедневно.

В первое же воскресенье поздним вечером сошлись все на квартире Селивановых. Спирин накануне ночью тайком покинул Липяги и пешком добрался в Урюпинск.
Собираться у Селивановых было небезопасно, поэтому пришли поодиночке, в одиннадцатом часу, когда в Урюпинске редко кто не ложится спать. Домик, где жил с матерью Селиванов, стоял темный —окна изнутри завесили 75 одеялами, ставни закрыли. По условному стуку Саня открывал дверь.
Квартира у Селивановых была маленькая, чистенькая. Стульев на всех не хватило, пришлось притащить скамью из кухоньки. Поразило меня обилие книг, расставленных на полках, лежавших на столах, подоконниках. В жизни своей я еще не видел такой библиотеки.
Все понимали, что сделать квартиру учительницы Селивановой постоянным местом собраний нельзя. Хорошо, если и первое собрание не привлечет ничьего внимания. Учительница Надежда Ивановна Селиванова, как, впрочем, и другие немногие в Урюпинске представители интеллигенции, были не в чести у окружного атамана Груднева и местной полиции. На учителей начальство смотрело косо.

Говорили в тот вечер о предстоящих весенних ученьях казаков, а больше всего о том — где наладить печатание листовок па гектографе, хранить подпольную литературу, где нам встречаться в дальнейшем.

Оказалось, что у Селиванова есть предложение, он уже давно думал об этом. Он и Алеша Селиверстов с некоторых пор, по его словам, стали интересоваться пчеловодством и даже... —тут Саня выложил на стол несколько книг. — Даже стали изучать книги по пчеловодству!

- Во-первых, — говорил Селиванов, — пчеловодством вообще можно кое-что заработать на жизнь. Значит, если я и Селиверстов займемся пчеловодством, ничего подозрительного в этом не будет. Делать нам нечего, из училища нас исключили, работать негде. Надо же чем-нибудь заниматься? Верно? А, во-вторых... — он улыбнулся своей светлой, не по годам серьезной улыбкой, — а, во-вторых, товарищи, что может быть для пас удобнее какой-либо отдаленной пасеки!

И стал подробно развивать свою мысль: необходимо приобрести хотя бы самую маленькую пасеку, в глухом месте, подальше от полицейских взоров. Там он поселится в качестве пасечника. У него можно будет хранить литературу, а если удастся, то и печатать листовки. На пасеке легко собираться...

Огнев чрезвычайно заинтересовался предложением Сани.
— А у тебя на примете есть что-нибудь? Оказалось, на примете есть пасека, правда, крохотная, всего в три улья, на хуторе Горском-Яменском станицы Котовской. От Урюпинска в трех — четырех верстах, не больше.

Денег для покупки пасеки требовалось немного, по и те надо было собрать. Часть отделила от скудного своего жалованья Надежда Ивановна — мать Селиванова, часть раздобыл Огнев. По малой толике дали и мы со Спириным. У Селиверстова ничего не нашлось.

Пасека в Горском-Яменском оказалась сущей находкой. Алексей Митрофанович очень хвалил за нее Саню. И от Урюпинска близко, пешком ничего не стоит дойти, и место глухое да еще и возле Хопра, никому и в голову не придет искать там чего-нибудь недозволенного полицией.

А главное — легко никем не замеченным добраться до владений юного пасечника. Дорога шла через лес и прямо к Хопру. В лесу с дороги сворачивали, через кустарник добирались до балки, куда никто и не ходил никогда, а пройдя балку, поднимались по горке наверх. Там на краю, над самой балкой, чернел невысокий плетень. Перемахнул через плетень — и ты уже в задней, заброшенной части небольшого садочка на пасеке Селиванова.

В эту часть сада никто и не заходил, кроме него. Садочек смыкался со двором, а во дворе — дом казачки, у которой Саня снимал комнату. Казачка — полуглухая старуха-вдова — не интересовалась делами пасечника и даже не догадывалась, что на пасеке у него бывают гости.

Селиванов переехал на пасеку вскоре после первого мая, когда только что начались традиционные майские лагерные казачьи ученья. Учебные сборы эти происходили каждый год, начинались обычно первого мая и потому носили название майских.
Огнев собрал нас на пасеке, чтобы договориться о выходе всей нашей группы в учебный лагерь близ хутора Ольшанка.

О нем он успел собрать кое-какие сведения. Впрочем, положение в ольшанском казачьем лагере ничем не отличалось от положения в других лагерях: бесконечная жестокая муштра, плохая пища, грубое и бесчеловечное обращение офицеров с казаками, непрерывная ругань, рукоприкладство вахмистров и урядников.

В послереволюционные годы офицерье совсем распоясалось: открыто обворовывают казаков, пускают в ход не только зубо тычины, но и плетку, изобретают издевательские наказания для провинившихся.

Офицеры хвастались, что во время лагерною сбора им дано право пристреливать на месте каждого так называемого строптивого казака. Казаки озлоблены. Начальство это видит; вахмистров и урядников не назначают в те сотни, где служат казаки из их станиц, — боятся мести мордобойцам после сборов. А политику продолжают ту же самую: гнут, как говорится, в бараний рог.

Я решился вставить слово, — рассказал о встрече с верхнеантошенскими молодыми казаками.
— Жалуются, что никогда еще не было такого тяжелого учения в лагерях. В этом году для обучения казачьих полков присланы не льготные офицеры, а кадровые, молодые. Ох, н злющие же. Каждый норовит власть свою показать!
- Это все сынки помещиков да крупных чиновников,—процедил сквозь зубы Селиванов.—Обозлились в де вятьсот пятом, подрожали тогда за отцовские капиталы...

- Вот что, товарищи, — предложил Огнев: — Сегодня десятое мая. А тринадцатого в ольшанском лагере разрешен приезд к казакам родни да знакомых. Хоть ни у кого из нас родни там нет, но я так считаю, что все мы в этот день долж ны быть в Ольшанке.

Листовок с собой брать не будем, но полезно, во-первых, потолкаться в толпе, послушать, о чем казаки между собой говорят, а, во-вторых, где можно будет, самим поговорить с каза ками, да и с казачками — попытаться открыть им глаза, объяснить им, кто их враг, а кто друг...

Для такого разговора день приезда родни к казакам — самый удобный, допускают всех. Пойдем порознь, чтоб никому в глаза не бросаться... Да и там, в народе, среди казаков, тоже не всем вместе держаться. Однако стараться из виду друг друга не упускать. Согласны?
III

Ольшанка — верстах в двух от Урюпинска. С утра тринадцатого по дорогам потянулся к Ольшанке народ: старики, пожилые казаки, казачки — к мужьям, сыновьям, к братьям. Кто пеший, кто на телегах, кое-кто верхом. У всех узлы с гостинцами.

Идя в Ольшанку, я далеко впереди себя увидел Селиверстова, но, помня наставление Огнева, не стал его догонять. Лагерь расположился под хутором — казаки жили в кибитках — по два — три, а то и по четыре казака в каждой. Кибитки устраивали на повозках: ставили дужки по несколько в ряд и натягивали на них брезент.

Кони стояли в дощатых конюшнях неподалеку.
Для офицеров в стороне от кибиток был выстроен большой удобный барак. На территорию лагеря гостей не пускали. Обойдя лагерь, я вышел к месту учения — к огромному полю на опушке редкого леса. Поле было уже вытоптано казачьими конями.

По случаю праздника и встречи с родными начальство приказало устроить джигитовку, а до начала ее казаки, встретив родню или друзей, отходили с ними поближе к леску.

По всему полю на земле сидело множество групп по пять — шесть человек. Развязывались узлы и узелки, торопливо вынимались принесенные из хуторов и станиц гостинцы, да не только казакам, по также и их коням. Гости привезли с собой хлеб, сало, баранину, яйца для казаков, а в мешках — кто полмеры, а кто и целую меру овса — поддержать коня. Кони ведь у казаков были свои, начальство это учитывало: недодашь казаку казенного фуража, он своего подбавит.

Остановившись у одной группы, я увидел казака лет под тридцать, сидевшего рядом с женой на траве. Казак с жадностью ел сало, нарезая его тонкими ломтями. А жена, с недоумением глядя на мужа, все всплескивала руками:

- Да как же это так! Да как же это им не грех! Ведь ешь, будто голодом вас морят! Насытившись, казак признался, что кормят плохо. Но особенно жаль коня.
- Дюже конь ослабел. Да и у других станичников кони не лучше. Не дают по норме ни сена, ни овса, что ты тут будешь делать!

И, наклонившись к жене, но так, чтобы и другие слышали, сказал:

- Крадут, черти! У людей крадут, у коней крадут! Вор на воре!

И казак поднялся, прихватив мешок с полумеркой; овса, привезенной из дому. Хоть и не хотелось от своих отходить, а не терпелось подкормить ослабевшего от| недоедания коня.

Я переходил от одной группы к другой и всюду слышал одно и то же — вполголоса, оглядываясь, не подслшивает ли кто из вахмистров, казаки жаловались родным и друзьям.

Жалобы эти не были новы для домашних; на хутора; и в станицы приходили из лагеря письма с просьбами прислать или привезти «что-нибудь поесть» да не только казаку, но и коню.
С каждым годом, особенно после русско-японской войны, казнокрады наглели все больше. Но жаловаться рядовые казаки могли только вполголоса друг другу да в письмах к родным.

Жаловались не только на плохую кормежку. Я слышал кругом те же опасливые рассказы о небывалом еще поведении молодых офицеров, присланных для майского ученья казачьих полков. Они превращали ученья в издевательскую муштру.

С каждым днем эта публика распускалась все больше... Рядовые казаки хмуро смотрели на вечно пьяных или подвыпивших офицеров. Учащались случаи избиения казаков. Когда офицер бил казака по лицу, казак должен был стоять перед ним навытяжку, зажмурив глаза.

А если офицер кричал казаку: «Дурак!», казак обязан был отвечать: «Так точно, дурак!»

Проходя мимо одной из групп, я увидал Огнева. Оправляя небрежно наброшенный на плечи, то и дело сползавший пиджак, Алексей Митрофанович стоял, окруженный казаками и казачками, и с жаром говорил им что-то.
Я прошел мимо, решив, что пора и мне начать действовать.

Шагах в двадцати от Огнева, на опушке леса, сидела другая группа казаков с родней. В центре сидел старый казак с седыми усами, разросшимися чуть не до самых ушей. Подойдя ближе, я услыхал, что и здесь речь шла о том же. Говорили о непомерно тяжкой службе, о плохой кормежке, об издевательствах офицеров.

И здесь так же, как и в других группах беседующих, можно было слышать один и тот же разговор и вопрос:

- Как же они смеют? Иль мы для них все равно, как скотина?
- Жалиться надо! — восклицал возмущенный старик. — Где это видно, чтоб казак такое терпел! Начальству жалиться надо! Вот что!
- Эх, дед! — обратился я к нему. — Как будто на чальство не знает! Небось, от начальства-то все и идет! Дед быстро обернулся ко мне:

- А ты кто таков, чтоб о начальстве судить?
- Да такой же казак, как и другие. Может, дозволите тут присесть?
- Садись, места всем хватит. Только про начальство ты что-то, сынок, не то сказал! — старик погрозил мне пальцем.

- А что не то? Сами вы посудите, да разве может быть, чтоб начальство не знало? Начальству то и нужно, чтоб рядового казака в три погибели гнуть.

Сидевшие вокруг старика казаки с удивлением посмотрели на меня.
- Что-то ты смел на язык!
- Так что ж я за казак был бы, кабы во мне смело сти не было, сами посудите!
Старик улыбнулся: - То так...

Слово за слово — разговорились, удалось втянуть старика и окружающих его казаков в беседу. Сначала осторожно, а там все смелей стал я говорить, отчего нынче начальство еще злее, чем в прошлые годы. Оттого, что народ нынче не тот, народу терпеть невмочь, голову поднимает, правды ищет.

Я помнил советы Спирина и Огнева — говорить осторожно, чтобы не отпугнуть резким словом людей, медленно отвыкающих от старинки, непривычных к новым мыслям. Но злоба кипела у меня в душе, и резкие слова сами шли на язык.

Почувствовав, что заставил слушателей призадуматься, я, попрощавшись, отошел к другой группе и там затеял тот же разговор.

IV

Наконец, прозвучал сигнал, возвещавший о начале джигитовки. Все гости отошли на край учебного поля, в одном месте пересеченного глубокой и широкой канавой, в другом — прегражденного высоким барьером из хвороста.

Гости высматривали среди конных казаков своих сыновей, братьев, мужей, а кто и внуков.
Началась джигитовка. Всем бросилось в глаза, что командовавшие офицеры в большинстве были нетрезвы, а у джигитовщиков-казаков усталый, измученный вид.

Кони брали барьер, скакали через канаву, казаки на скачущих конях показывали чудеса ловкости и отваги. Проходили часы, а джигитовка все не кончалась.
Тут и там среди гостей слышались недовольные голоса:
- Да когда ж- они кончат? Сколько ж можно гонять людей!
- Мало что люди, кони, и те замучены!

Но джигитовка тем не менее не кончалась. Людей и коней продолжали гонять без конца. Наконец, наступила пауза. Конные казаки сгрудились на дальнем конце поля.

- Ну, слава те, господи, кончили, — прошептал кто-то рядом со мной.

Оглянувшись, я увидел того самого старика с седыми до самых ушей усами, с которым недавно беседовал. Но старик ошибся. Неожиданно прозвучала команда:

- Ноги из стремени вон! Поводья бросить!
По рядам гостей пронесся недовольный ропот; это уже походило на издевательство над казаками.

Раздалась новая команда, и казаки без стремян, на неуправляемых конях понеслись по полю.
- Ванюшка... Внук, — прошептал седоусый дед завидев несущегося на коне молодого казака.

И вдруг громкий крик пронесся из одного конца поля в другой. Конь, прыгая через канаву, задними копытами заскользил по ее краю, и сидевший на нем молодой казак, перелетев через голову коня, свалился на землю. Видно было, что он пытается, но не может подняться.

Всадники осадили своих коней, не доскакав до канавы, чтобы не налететь на лежавшего казака. Все смешалось: послышались женский плач, пьяная ругань, грозные окрики. Гости, нарушая порядок, бросились на середину поля. Хмурые казаки, не смея выразить своего возмущения, молча смотрели на распростертого на земле и стонущего от боли казака. К нему уже бежали со всех сторон.

— Ванюшка! Ванятка! — кричал, подбегая к внуку, седоусый старик.

Мать молодого казака сидела на земле подле сына, громко причитая и во весь голос ругая начальство.

— Ироды! Замучили! Загоняли!

Казак сломал ногу. Весть об этом тотчас облетела поле. Голоса возмущения становились все громче. В первый момент офицеры растерялись. Потом рослый, широкоплечий сотник Овчинников принялся наводить порядок.

— Эй, посторонние, вон с поля! Назад! — И, подозвав двух ближайших к нему конных казаков, указал на лежащего казака: — А ну, убрать эту бабу! — И нарочно, чтобы все слышали, возвысив голос, насмешливо крикнул: — Разве это казак! Баба, а не казак! На коне сидеть не умеет!

Слова сотника подлили масла в огонь. На этот раз всколыхнулась не только толпа родственников. Ропот недовольства пронесся и по рядам конных казаков. Из дальних рядов послышались возмущенные выкрики.

Дед казака, сломавшего ногу, подошел к сотнику.

- Господин сотник! Я старый казак! Щукин моя фамилия! Я помню, как нас учили. Всяко бывало. Но такой издевки над человеком и я не помню! Не смеете вы оскорблять моего внука. Не баба он, и на коне сидит, дай бог всякому так сидеть! А вы и людей, и коней замучили. У вас тут все головы себе поломают! Издевка это, а не ученье! Вот что! — с гневом бросил старик в лицо оторопевшего от такой неслыханной дерзости сотника.

Речь старика придала смелости лагерным казакам. Ни пьяная ругань офицеров, ни окрики и угрозы сотника Овчинникова — ничто их больше не сдерживало.

Они видели, как уносят с поля их брата, хорошего джигита, сломавшего ногу и незаслуженно оскорбленного сотником. Со всех сторон слышались возмущенные, негодующие возгласы.

Овчинников, наклонившись с коня, схватил за шиворот старика Щукина и приказал двум вахмистрам отвести его на лагерную территорию и посадить на гауптвахту. Я услыхал взлетевший вдруг и перекрывший все звуки голос Ивана Спирина:
- Казаки! Довольно терпеть!

Ряды конных казаков дрогнули. Гневные голоса за­кричали:

— Что мы, не люди, что ли?
— Не тронь деда!
— Отпусти старика!

Щукина уже не было видно. Схватив деда под руки, два дюжих вахмистра быстро увели его на территорию лагеря и втащили в помещение «офицерского собрания».
Овчинников побежал туда.
Издали я увидел Огнева, вскарабкавшегося на толстый сук дерева. Оттуда, как с трибуны, Алексей Митрофанович держал речь к казакам.

Среди конных казаков мелькала фигура Селиванова, перебегавшего от казака к казаку, с жаром в чем-то убеждавшего их. Но говорили уже не только они. В толпе появились свои ораторы — каждый говорил, как умел, подавали голос и старики, и даже пожилые казачки.

Страшно волнуясь, заговорил и я, обращаясь к окружающим казакам, заговорил о том, что рядовых казаков не считают за людей, что народ сам должен быть хозяином своей жизни. Пришло время и казакам сказать свое слово, а не только гнуть спину да покоряться во всем начальству.

Вокруг кричали:
- Правильно говоришь!
- Верно! Правильно!

В сущности я сказал о том, что многим и без меня приходило в голову. Но-важно было высказать эти мысли вслух, утвердить в сознании людей слово правды. Я и сейчас хорошо помню смысл моего первого выступления перед народом и тот радостный подъем, который испытал, произнося первую в жизни речь.

Между тем из слушателей лагерные казаки сами превратились в ораторов — кричали о безобразиях в лагерях, о том, что лагерное начальство обкрадывает их, изводит муштровкой...
Кто-то крикнул:

- Братцы! Разбирай пики! Пошли требовать, чтоб выпустили старика!

Этот призыв встретил общее одобрение. Через несколько минут барак «офицерского собрания» был окружен казаками, требовавшими немедленного освобождения старика Щукина. На крыльцо клуба выскочил сотник Овчинников, обнажив шашку, заревел хриплым голосом:

- Это что? Бунтовать? Зар-р-рублю!
- Отпускай старика! — кричали из задних рядов.
- Освободить деда!— раздались голоса у самого крыльца.

Казаки надвигались на сотника.
Овчинников непристойно выругался. Тогда кто-то из казаков ткнул его концом пики пониже спины. Овчинников завопил не своим голосом. В окнах клуба показались испуганные лица офицеров. Прошмыгнув между казаками, побежали куда-то два молоденьких офицера.

- В ружье! — скомандовал кто-то среди казаков. Овчинников юркнул в дверь. Офицеры захлопнули окна и бросились вглубь помещения.

Казалось, казаки взяли верх. Но никто не знал, что делать дальше. Напрасно Спирин, выскочив на крыльцо, призывал казаков разобрать оружие. Ведь он был незнаком казакам — этот молодой парень в штатской одежде, а в их среде не нашлось человека, который решился бы выйти вперед, скомандовать, повести за собой. Быстро бежали минуты нерешительности, растерянности. Нестройный гул голосов стоял над лагерем.

Вдруг послышался частый топот. К лагерю скакал вызванный офицерами стоявший неподалеку казачий полк.

— Разойдись! — заревел снова появившийся Овчинников.
Потом — свист нагаек, первые для острастки выстрелы в воздух, вопли перепуганных женщин, яростные крики.

Казаки растерялись — судьба мятежа в лагере была решена.
Кто-то дернул меня за руку, шепнул:
- Уходи! Живо! Обернувшись, я увидел Огнева.

Обогнув деревянное здание офицерского собрания, мы в толпе родственников проскользнули между конными и бросились к лесу.
В лесу остановились в кустах и прислушались. Выстрелов не было слышно.
Огнев провел рукой по лицу, зажал бородку в кулак, горько сказал:

— Не умеем еще..
Меня мучила мысль о Селиванове, Спирине, Селиверстове.

- Потерял их из виду, — сказал Алексей Митрофанович. — Они знают, что делать. В руки жандармам не дадутся, небось. Встретимся вес на пасеке.
На пасеку пришли все, кроме Спирина.
Селиванов видел, как офицеры по приказанию Овчинникова схватили Спирина. Помочь ему было нельзя.

На следующий день мы узнали, что Спирин заключен в урюпинскую окружную тюрьму, сидит в одиночке.
Я приставал к Огневу с расспросами: «Что делать? Как освободить Спирина?» Я не находил себе места, был уверен, что Спирин ждет от нас помощи.

Огнев хмурился и отмалчивался, когда с ним заговаривали о Спирине. Алексей Митрофанович отлично знал, что положение Спирина очень серьезно — нечего надеяться на то, что его скоро освободят. Да и освободят ли вообще? Конечно, Овчинников указал на Ваню, как на человека, призывавшего казаков к восстанию.

Спирина запомнили лучше других — он произнес речь на виду у офицеров.
Все, что произошло с ним дальше, мы узнали во всех подробностях уже после революции, когда нашлось следственное дело Спирина, нашлись тюремные чиновники и надзиратели, рассказавшие страшную правду. Мне пришлось говорить с тюремным надзирателем Кирмосовым, служившим в те времена в окружной тюрьме, и он многое рассказал о последних неделях жизни Спирина.

По следственному делу было видно, что Спирин на первом допросе скрыл свой арест в 1905 году. Но наведенные справки в реальном училище и в архивах жандармского отделения открыли молодому следователю-карьеристу — с кем он имеет дело.
Повидимому, он почувствовал, что удачный ход дела Спирина сразу выдвинет его и возвысит на лестнице чинов и должностей.

Допросы следовали один за другим. Следователь использовал агентурные данные жандармского отделения, допрашивал Спирина о связях с Огневым, любопытствовал о всех подробностях знакомства Вани с Селивановым и Селиверстовым. С удивлением я прочел в протоколах допроса и свою фамилию. Ваню спрашивали, что он знает обо мне...

Спирин избрал часто применявшуюся тогда революционерами тактику. 0н отвечал только на те вопросы, которые носили обший характер, не касались подпольной работы и каких-либо имен. На вопросы этого рода он отказывался отвечать.

На задаваемые следователем вопросы о «нарушении казачьего долга и традиций» Спирин отвечал, что настоящий казак верен своему народу, а не трону. «Для отечества своего я хочу свободы и правды», — бесстрашно заявил Спирин жандарму.

Видимо, все это привело в ярость ретивого следователя, мечтавшего раскрыть целое гнездо «врагов престола» на Хопре. Он решил применить другой метод.

Однажды ночью три бородатых казака вошли в камеру Спирина. Один зажал его голову меж своих колен, другой сел на ноги, третий методически отсчитал пятнадцать ударов нагайкой. Потом сказал:

— На сегодня больше не велено. Его благородие приказывал тебе сознаваться. А то еще получишь.

С этого дня потянулись дни, полные унижений и страданий, которые с каждым днем, вернее, с каждой ночью становились все тяжелее.

Днем избитого и все более слабеющего Спирина вели к следователю. Тот орал, топал ногами, грозил новыми пытками.
Спирин после первого избиения отказался давать какие-либо показания и вообще разговаривать со следователем.

Его уводили, втаскивали в камеру, швыряли на нары ~ вваливались три казака, и снова начиналось избиение. По приказу жандарма арестанту подолгу не давали пить, лишали пищи. Даже ко всему привыкшие тюремщики качали головами.

Вскоре Спирин уже не мог ходить. Распухший, еле дышащий от побоев, он неподвижно лежал в камере.

Следователь приходил к нему в камеру и, наклоняясь над неподвижным заключенным, задавал один и тот же вопрос:
— Будешь говорить?
Спирин молчал. Опять начинались побои. Его пере-таскивали в темный карцер и держали там в сырости и темноте, голодным.

Как-то, после карцера, следователь пришел в камеру и задал тот же вопрос.

— Будешь говорить? Спирин пошевелил губами, словно хотел что-то сказать.

- Говори громче! Не слышу, — приказал следователь. Собрав силы, Спирин тихо, но внятно произнес:

- Ничего не узнаешь, палач... Ничего...

Махнув рукой, следователь вышел. Прежде чем продолжать допросы, он решил дать Спирину передышку — ему было ясно, что новых пыток Спирин не вынесет. Распорядился улучшить пищу, выводить заключенного на прогулку.
Но было уже поздно. На третью неделю заключения Спирин умер в тюрьме.
Надзиратель Кирмосов, войдя вечером в камеру для поверки, нашел заключенного мертвым.

Как ни старался следователь скрыть происшествие, весть о смерти Ивана Спирина после побоев стала известна всему Урюпинску.

Мне сказал об этом Огнев во время работы на заводе.
Только придя домой и оставшись в своей каморке, которую я снимал у бедной казачки на краю города, я заплакал.

Спирин умер... Мой первый учитель! Первый, кто открыл мне глаза на жизнь... Первый, кто научил думать, кто указал цель, во имя которой стоит жить, бороться...

Огнев пытался разведать — нельзя ли друзьям похоронить Спирина? Но начальство, опасаясь, как бы похороны Спирина не превратились в политическую демонстрацию, поспешило похоронить его ночью, тайком.

В первые дни чувство невыразимого одиночества владело мною. Я думал только о том, что Спирина нет больше на свете. Вани... Ванятки Спирина, самого близкого, дорогого человека...

Понемногу после первых порывов горя я приходил в себя. Отныне еще крепче, чем прежде, стала моя связь с теми, с кем свел меня Спирин, — с Селиверстовым, Селивановым, Огневым. Как и Спирин, они готовы отдать свою жизнь за освобождение народа.

Я почувствовал себя навек связанным с ними — и с теми тысячами людей, которые по всей России боролись, подобно им, за правду, за свободу.

На заводе, отозвав Огнева в сторонку, я попросил: — Алексей Митрофанович! Если я что не знаю или не понимаю, ты помоги мне разобраться. У меня теперь один путь, который Ваня Спирин первый мне указал. Уж это на всю жизнь, Алексей Митрофанович! - Верю, — вполголоса торжественно произнес Огнев, пожимая мне руку.
— Верю, брат, и принимаю твои слова, как клятву.
Категория: Книги | Добавил: знакомец | Автор: Берестнев Владимир
Просмотров: 358 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp and BananaMAN © 2017