Сайт Нехаевского района
Меню сайта
Категории каталога
Нехаевские загрузки [4]
Этим все сказано...:)
Загрузки от Shuhera и MishkiNa [0]
Музыка [17]
музыка от dungerix`a
Видео [2]
видео-клипы
Разное [2]
все остальное в этом разделе
Книги [28]
Электронные книги тут...
Чат
200
Опрос
Были ли Вы у нас?
Всего ответов: 45
Главная » Файлы » Книги

Хопер в огне Н.А. Малахов
[ ] 04.01.2012, 23:19
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ВОЙНА ВОЙНЕ!

I

Проходили недели, месяцы, а мне все не удавалось еше разок съездить на хутор к Власовым. День-деньской занят был в мастерской, а по воскресеньям находилась работа особого рода — не мог прервать ее даже ради «сердечных дел».

И все откладывал да откладывал свидание с Люсей. Только по воскресеньям и удавалось забегать к Сели­ванову. Теперь, правда, друзья говорили уже не «к Селива­нову», а «к Селивановым», — Александр Селиванов, хоть и самый молодой из всего кружка, первым из всех женился.

Сестра Селиванова — Анна Григорьевна жила на Дону, в станице Каменской, и в письмах к брату и ма­тери, неприметно для глаз цензора, сообщала новости. Весной 1915 года Анне Григорьевне посчастливилось раздобыть прошлогодние номера журнала «Социал-демо­крат», издававшийся за границей. В одном из них была напечатана статья Ленина «О национальной гордости великороссов».

Анна Григорьевна понимала, как важно для брата и для его друзей познакомиться с этой статьей. Но как это сделать? Переслать журнал по почте? Об этом нечего даже и думать! Переписать статью от руки? Тоже не годится: все письма вскрываются и подвергаются военной цензуре.

Как быть?

Анна Григорьевна нашла выход из положения. Однажды Селиванов получил странное письмо от сестры из Каменской. Начиналось оно сообщением, что Анна Григорьевна купила, наконец, книжный шкаф, на отдельной полке у нее стоят книги «О национальной гор­дости великороссов»...

- Ничего не понимаю, — сказала мать, слушая, как Саня читает вслух письмо сестры. — Что это с Аней?

В первый момент Селиванову тоже показалось письмо сестры странным. Но стоило ему прочесть в нем строк десять, и он понял, что пись,мо писано неспроста.

Он насторожился. Слова «О национальной гордости великороссов» были взяты в едва видимые кавычки. Оче­видно, это название книги или статьи.

Дальше в письме говорилось, что Анна Григорьевна была в гостях. И опять, взяв дальнейшие слова в кавычки, Анна Григорьевна будто бы от себя восклицала: «Как много говорят, толкуют, кричат теперь о национальности, об отечестве!»

Потом опять шли ничего не значащие фразы и опять вкрапленная в текст письма фраза из ленинской статьи...

Немедленно Александр написал сестре, что соску­чился, интересуется ее делами, просит Аню писать часто-часто, хоть каждый день. Анна Григорьевна тотчас ответила.

Разорванные слоги «Ле» и «нин» в разных концах письма выглядели как наспех недописанные имена. Они легко подсказывали Селиванову имя автора.

Так же вкрапливая в текст своего письма отдель­ные ленинские фразы, сестра передавала отрывки из статьи.

С нетерпением ожидали теперь друзья Селиванова каждого нового письма от Анны Григорьевны.

Помню, как мы читали эти отрывки, каким ясным светом озарили они путь борьбы, как мы были горды тем, что правильно понимаем взгляды партии и ее задачи.

Летом 1915 года Селиванова и Селиверстова призвали в армию. Оба явились в окружное управление. В большой комнате, где новобранцы дожидались вы­зова на комиссию, собралось много народа. Здесь сидели и родственники призываемых, пришедшие провожать их, —отцы, жены, матери, сестры. Все тихо разговари­вали, и в комнате стоял приглушенный слитный шум.

Селиванов и Селиверстов о чем-то шептались догова­риваясь. Писарь выкрикнул имя и фамилию Александра. И тут же, поднявшись и подойдя к двери комнаты, где заседала комиссия, Селиванов громко — так, чтобы все слы­шали, — заявил писарю:

- Я от военной службы отказываюсь... Служить не желаю. Так и скажите начальству...

В комнате наступила мертвая тишина. Все прислуши­вались к необыкновенным словам, ждали продолжения этого небывалого дела.

Ты что — с ума сошел? — спросил растерявшийся писарь,

- Я-то здоров, — задорно ответил Селиванов, — а вот те, кто воюют, — они не сошли ли с ума? Зачем мне война? Я немцев и в глаза никогда не видел. С чего же я их убивать буду?

Писарь нырнул за дверь, бросился докладывать на­чальству. Вся комиссия выщла в комнату для новобран­цев. И начальству Селиванов спокойно и громко ответил:

- Служить не буду! Воевать не хочу! Рядом с ним встал Селиверстов.

- И я служить в армии не желаю! Отказываюсь! Адъютант окружного атамана Серебряков, сначала опешивший, сообразил, что надо немедленно прекра­тить это.

- Взять! — скомандовал он, и Александра и Алексея увели вглубь здания.

На другой день от знакомых писарей мы узнали, что окружной атаман решил не сообщать правду о случив­шемся в Новочеркасск. Он рассудил, что высокое началь­ство спросит с него же: скажет, что он распустил народ в своем округе, не доглядел — придется ему отвечать!

Куда лучше объявить Селиванова и Селиверстова сумасшедшими!

Под усиленной охраной они были отправлены в Ново­черкасск, в дом для умалишенных.

Однако немногие из слышавших слова Селиванова поверили в сумасшествие молодого человека — не похо­дила его речь на бред сумасшедшего, а заявление друзей об отказе служить в армии наводило на размышления.

И не одному казаку в душу запало то, что успел он услыхать в это утро в окружном правлении.

II

Я тяжело переживал положение друзей.

Помочь им ничем нельзя. Хлопотать и доказывать, что они — психически здоровые, добиваться освобожде­ния из больницы — значило бы только повредить им.

Если их признают здоровыми, то из больницы немед­ленно перепроводят в тюрьму, затем будут судить и, по всей вероятности, сошлют па каторгу. Уж пусть лучше — в больнице.

Я лишился своего руководителя. С Огневым удава­лось встретиться очень редко. Вести пропагандистскую работу среди казаков — рабочих столярной мастерской приходилось по собственному разумению. Не с кем было посоветоваться, да и литературу взять негде.

Только и осталась та, которую я успел получить от Селиванова.

Прапорщик Пестрецов, начальствовавший над мастер­ской, видимо, заметил, что, закончив работу, казаки по­чему-то не спешат разойтись, а остаются в мастерской и о чем-то подолгу беседуют.

Мастерская помещалась в одноэтажном кирпичном домике на площади, которую перед войной отвели под строительство церкви. К церкви еще не приступали — отстроили только кир­пичный домик под «караулку».

С начала войны «караулку» эту заняли под столяр­ную мастерскую первой запасной сотни. Здесь и вел я свои беседы с рабочими, рассказывая о том, кто такие большевики, почему они против войны, за что борются. Была у меня маленькая книжка в розовой обложке, полученная у Селиванова: она давно уже хранилась в его нелегальной библиотеке. На самом верху обложки стояло: «Российская социал-демократическая рабочая партия».

Называлась книжка «Солдатская беседа старого служивого». Печаталась не в России —за границей, в Швейцарии.

Внизу обложки значилось: «Женева 1902». Цена на ней проставлена не по-русски: «60 сантимов».

Русская цена ее выражалась не в копейках и не в руб­лях. В России такие книжки не продавались: с великим трудом и риском нелегально провозились они через гра­ницу и с таким же риском распространялись в народе.

Я решил прочесть ее рабочим мастерской. Книжка была небольшая, всего 54 страницы. Но читали ее долго: каждая фраза повторялась не один раз, растолковыва­лась, обсуждалась.

Книжка была написана очень популярно, рассчитана на людей, которые в политике не разбирались, газет не читали. Им надо было объяснить самым простым языком, отчего они все страдают, в чем корень их бед, понятно рассказать об эксплуатации трудящихся тунеядцами, по­яснить, зачем царь держит столько войска, подсказать трудящемуся человеку что ему делать, как бороться за лучшую долю!

В книжке доказывалось, что служба в царской ар­мии—это служба против народа, против отечества. День за днем я читал эту книжечку в мастерской после работы. Но однажды решили почитать и в воскре­сенье, когда работ в мастерской не было. В небольшой прихожей сидела у нас уборщица, жившая при мастер­ской. Она должна была предупредить, если кто появится из начальства.

В этот день поздней осени 1915 года собрались часа в четыре дня, расселись на верстаках и ящиках, и я, держа книжку в руках, только начал:

«Итак, мы знаем теперь, для чего содержится войско и кому оно нужно».

Вдруг раздался голос прапорщика Пестрецова:

- Это что за сборище! Что за подпольщина!

По счастью, Пестрецов не выдержал и разорался, едва перешагнув порог полутемной мастерской.

Он и не заметил у меня в руках книжку в розовой обложке. Видел только, что рабочие окружили меня, а я им что-то рассказываю.

Быстро пригнувшись, я успел засунуть книжку в щель между досками пола и вскочил. Но и того, что увидел, а главное, что услышал пра­порщик Пестрецов было достаточно. Он тотчас ушел, пригрозив расправиться. Все мы сразу разошлись.

Часа через два на квартиру, где я жил с дядей, явился урядник из первой запасной сотни с тремя воору­женными казаками и арестовал меня. Трое суток я просидел на гауптвахте — за станцией. Трое суток не спал. В двери гауптвахты — глазок, в который часовые на­блюдали за заключенным. Как только замечали, что я начинаю дремать, сбрасывали с нар — не смей спать! Не разрешается! Когда меня выпустили, хотелось только одного — лечь и спать без конца.

Но выпустили меня с тем, чтоб сейчас же отправить на фронт, на передовые позиции, в наказанье. Тогда это часто практиковалось в отношении провинившихся «ниж­них чинов» — солдат и рядовых казаков из тыловых частей.

111

Дней через десять эшелон, с которым я был отправ­лен, уже выгружался на одной из небольших станций в прифронтовой полосе.

Казаки выводили из вагонов своих коней, тут же сед­лали их и строились. Конным строем отправились в име­ние неподалеку от станции и расположились в нем на ночлег. Ночевали в сараях, конюшнях, амбарах. Утром казаков отправили по полкам. Я попал в 1-й Донской казачий полк имени графа Суворова, в 5-ю сотню, в 3-й взвод, которым командовал урядник Пле­шаков.

В сотне нашлось немало знакомых — сразу окружили, стали расспрашивать о новостях на Дону. Я стал рас­сказывать, что по станицам и хуторам остались жен­щины, дети да старики, работать некому, хлеба много осталось неубранным.

Во время этого разговора со станичниками вдруг меня вызвали к командиру пятой сотни, есаулу Аршинову. Есаул сразу напустился на меня с грубой бранью:

— Ты что, мутить казаков приехал? Смотри, голову с плеч сниму!

Так началась жизнь на фронте.

В декабре командир взвода урядник Плешаков при­казал мне и казакам Селезневу и Моторыгину немед­ленно явиться к командиру сотни.

«Должно быть, опять пробирать будет за разгово­ры»,— подумал я с тревожным чувством. На этот раз тревога оказалась напрасной. Есаул ни словом не обмолвился о первой своей беседе со мной.

Вызвал он нас, чтобы дать боевое задание — идти в разведку и во что бы то ни стало раздобыть «языка». Немецкий пост боевого охранения находился в не­скольких километрах — на перекрестке двух дорог в лесу, неподалеку от опушки.

Мы вышли, когда стемнело. Шли гуськом — в белых парусиновых маскплащах, в теплых валеных сапогах. Ночь была очень холодная — с пронзительным режу­щим ветром. На беду, снега в лесу было немного, валеж­ник лежал открытый, снег не везде прикрывал черный гниющий лист на земле.

На перекрестке дорог, на опушке леса шагов за сорок увидели немецкого часового. Немец стоял, ссутулившись, опираясь о ствол винтовки, и, по всему было видно, бо­ролся с дремотой. Мы подошли к нему сзади, схватили, сунули ему в рот резиновый кляп, вырвали из рук вин­товку, связали руки.

«Язык» был добыт. Его повели по следам, оставлен­ным на снегу. Он шел покорно, не пытаясь сопротив­ляться. Но мы не успели еще войти со своим пленным в лес, как были замечены немецкими солдатами, пришедшими, видимо, для смены поста.

Немецкая застава подняла тревогу, затрещали выст­релы, застрекотал пулемет. Едва войдя в лес, я почувствовал внезапно боль в ноге и упал на опорошенпые снегом сучья. Нога была перебита у щиколотки, кровь наполнила сапог, лилась на снег. Попробовал подняться, но застонал от боли и снова повалился на землю.

Что делать? «Языка» надо вести к есаулу, а идти я не в силах. От потери крови уже мутилось сознание. Казаки покрепче скрутили немца веревкой. Конец веревки Моторыгин привязал к своему поясу, а Селезнев тем временем наспех смастерил из нескольких сучьев но­силки. На них уложили меня. Немцу приказали идти вперед и медленно пошли по темному лесу.

Пройдя километра два, казаки поняли, что до утра им со своей ношей к месту не дойти. Я был уже без со­знания. Решили они оставить раненого в лесу в надеж­ном месте, поспешить с «языком» к своим, а потом вер­нуться в лес за товарищем.

Выбрав дерево, казаки разгребли под ним снег, на­бросали сучьев посуше, листвы и уложили меня, прикрыв хворостом, листьями, кусками древесной коры. Теперь можно было, ведя «языка», полным ходом идти на заставу.

Я остался один.

Холод привел меня ненадолго в сознание. Открыв глаза, я увидел нависшие голые черные ветки. Сквозь сучья, слегка покрытые снегом, проглядывало морозное звездное небо. Какая-то ночная птица шевели­лась над головой. Взмахнув огромными крыльями, она бесшумно перелетела на другое дерево.

Я не понимал — где я, что со мной. Попробовал по­шевелить руками и нащупал сухие листья, куски древес­ной полусгнившей коры, ветви, наваленные на меня. В голове звенело. Хотелось пить. А больше всего хоте­лось проснуться.

Мне казалось, что я сплю и вижу тяжелый сон — будто я один в темном зимнем лесу. Надо проснуться, чтоб скорее вернуться домой, в Липяги.

И вдруг вспомнил все—-да ведь я — на войне, на фронте! Вспомнил, как взяли пленного, повели его — по­том немцы стреляли... А дальше что? Как очутился здесь, под деревом? Где Селезнев, Мо­торыгин? Где «язык»? Почему я один?

Горькое чувство овладело много — неужели суждено погибнуть здесь? Во имя чего? Помню, я громко стонал и ругался от боли, проклиная войну, Аршинова, весь бе­лый свет...

Попробовал приподняться и встать. Но едва пошеве­лился — страшная боль ожгла огнем. Повалился на спину и снова потерял сознание.

Не слышал, как подняли меня Селезнев и Моторыгин, уложили на носилки и понесли к своим. Снова пришел в себя я уже на заставе, когда вызван­ный врач делал перевязку.

— Ну, как, ваше благородие? Выживет? — спраши­вал Селезнев у врача. Тот развел руками:

- Трудно сказать... Парень здоровенный, но очень много крови потерял. Воевать ему уж не придется больше, это можно сказать наверное.

Потеря крови была так велика, что, ненадолго придя в себя, я снова впал в беспамятство.

Очнулся я уже в Пскове, в палате лазарета Алексеев­ской общины Красного Креста.

IV

Я открыл глаза, и, как тогда в лесу, опять первое, что пришло в голову, была мысль, что я сплю.

Я лежал в незнакомой белой палате. У постели стояла чернобровая девушка. Что-то знакомое, близкое, волную­щее в чертах ее лица, особенно в глазах — чем-то встре- воженных и таких ласковых, что глядеть бы на них — не наглядеться.

«Только бы не проснуться», — подумал я. Боялся пошевелиться, чтоб не спугнуть свое светлое видение. Где я видел ее? Отчего так знаком этот ласково-встре­воженный взгляд, этот разлет бровей, овал лица?

И вдруг я понял — это же Люся Власова! Та самая дивчина с хутора Долгого. Девушка улыбнулась мне, слезинки блестели в угол­ках ее глаз:

- Проснулись, браток?

Я оглядел койки с ранеными, столик с лекарствами, косой луч солнца, ворвавшийся через большое окно и как бы перегородивший комнату на две половины. Нет, это не сон!

— Люся!

Я почувствовал прикосновение ее еще почти детской, руки к своему лбу.

- Лежите спокойно. Вам нужен покой. Мы с вами еще после поговорим. А сейчас пойду с доктором делать обход.

И, уже отойдя от меня, обернулась и на ходу бросила:

- Не думали, не гадали, а встретились! Легко сказать — лежите спокойно!

Я забыл о ране, разволновался, попробовал сесть — опять невыносимая боль оглушила меня и опять потерял сознание.

Сутки пролежал, не приходя в себя, а когда очнулся, услышал над собою взволнованный, умоляющий женский голос:

- Как? Выживет ли? Ах, что же с ним? Поправится?

— Выживет, выживет твой казак. Вон он какой бо­гатырь! — снисходительно отвечал мужской голос. Я открыл глаза и, счастливый, улыбнулся Люсе...

...Лежа в лазарете, я наслушался рассказов раненых солдат о положении на фронте и тяготах окопной жизни. В этих рассказах проскальзывала лютая ненависть к на­чальству. Много говорили о казнокрадстве, достигшем небывалых размеров, о сапогах, разваливавшихся в пер­вую неделю, о шинелях из гнилого сукна. Еще не кончился второй год войны, а на фронте уже не хватало продовольствия, снарядов, оружия. Войска несли огромные потери. Лютовали офицеры, военно-полевые суды. Сосед по койке, пожилой пехоти­нец, рассказал мне, что ранен не в бою. Обругал унтера, а командир батальона в наказание приказал выставить на бруствер окопа, под вражеские пули.

Полуголодного, плохо обмундированного солдата гнали на бойню — во имя чего? Этот вопрос все чаще возникал в сознании фронтовика. Солдатская масса глухо волновалась. В окопы дохо­дили слухи о генеральских изменах, о царице-немке, о власти при дворе какого-то сибирского «старца», помы­кающего министрами.

Приезжавшие из лазаретов рассказывали о рабочих волнениях в Питере, о забастовках. И все чаще, все громче звучали в окопах и землянках голоса людей, разоблачивших грабительский смысл бойни, звавших повернуть штыки против настоящих вра­гов рабочего и крестьянина в солдатской шинели...

...Понемногу я начал поправляться. Я еще не сказал Люсе слово «люблю», и Люся еще ничего мне не сказала, а уже все окружающие — раненые, сестры, сиделки — зна­ли, что м'ы любим друг друга, что мы — жених и невеста!

Больше двух месяцев пролежал я в Псковском лаза­рете, и только перед самым отъездом мы, наконец, дали друг другу слово — сказали то, что давно уже было в сердце у каждого.

К весне я оправился от ранения. Врачи считали, что в лазарете мне делать нечего. Дали мне шесть месяцев отпуска для поправки. Из Пскова должен был отпра­виться в Белосток на сборный пункт, а оттуда в Урю-пинск, в распоряжение атамана Хоперского округа. Та­кие странствия, вызванные бюрократическими порядками в армии, в те времена были вполне обычными. Мне вы­дали «проходное свидетельство» и литер для проезда до Белостока. Но воспользоваться им не пришлось. На же­лезных дорогах уже царил беспорядок. Солдаты попросту грузились в вагоны, не глядя на протесты проводников.

Все уже сказано на прощание. Пора в вагон. Раз­даются звонки — первый, второй. Сейчас тронется поезд. Я стою на подножке вагона. Поезд трогается, а я все не иду в вагон, все машу фуражкой до тех пор, пока не сокрывается из глаз Люся, вокзал, город.

Скоро ли доведется встретиться с ней?
Категория: Книги | Добавил: знакомец | Автор: Берестнев Владимир
Просмотров: 320 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp and BananaMAN © 2017