Сайт Нехаевского района
Меню сайта
Категории каталога
Нехаевские загрузки [4]
Этим все сказано...:)
Загрузки от Shuhera и MishkiNa [0]
Музыка [17]
музыка от dungerix`a
Видео [2]
видео-клипы
Разное [2]
все остальное в этом разделе
Книги [28]
Электронные книги тут...
Чат
200
Опрос
Нравится ли Вам у нас?
Всего ответов: 31
Главная » Файлы » Книги

Хопер в огне Н.А. Малахов
[ ] 05.01.2012, 09:43
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
НА КАТОРГУ
I

И вот — снова Урюпинск. Живу на глухой окраине, в домике старого знакомца казака Забурдяева, днем никуда не показываюсь.

Алексей Митрофанович Огнев через того же самого писаря, что устроил мне отпускное свидетельство, наводит справки в окружном правлении. К общему нашему удивлению, никаких запросов обо мне нет — ни из Ново­черкасска, ни из полка.

Решили разузнать в Липягах, в Добринской — не справлялись ли там обо мне у матери, на прежней квартире в станице. Написал я письмо брату Василию, и За-бурдяев пошел с ним в воскресенье на базарную площадь искать оказию в Липяги. Оказия, конечно, нашлась, и скоро на имя моего квартирного хозяина пришел, ответ, уже по почте, от брата.

Условным языком Василий дал мне знать, что ни в Липягах, ни в Добринской меня не искали. Огнев, Селиванов, Алеша Селиверстов советовали мне переходить всерьез на нелегальное положение. Алексей Митрофанович обещал достать паспорт, дать явку в Воронеже.

И в первый раз в жизни я не послушался советов друзей. Почему?

Была поздняя осень 1916 года. Побывав на Урале, в рабочем центре, приехав из Перми по железной дороге, я повсюду встречал признаки недовольства, озлобления среди простых трудовых людей. Настроения рабочих Мотовилихи, которые я хорошо знал, разговоры с солдатами, крестьянами на станциях, в поезде — все убеждало меня в нарастании грозных событий. Предстояла третья военная зима, и повсюду в стране можно было наблюдать факты разрухи, особенно на железных дорогах, беспорядков, неспособности начальства, мародерства спеку­лянтов. О развале экономической жизни почти открыто писали в столичных либеральных газетах.

Надвигалась гроза — в этом соглашались со мною и мои товарищи. Я много думал о том, как поведут себя казаки, казачьи части — будут ли они с народом или, как в пятом году, покорно пойдут на защиту трона?

Вспоминались горькие слова Спирина, его рассказы о славном прошлом казачества, его надежды, что когда-нибудь казаки прозреют. Я решил участвовать в борьбе за то, чтобы сбылись эти надежды. Хотел работать в войске, среди рядовых казаков, каким был сам.

Душа была полна жаждой борьбы, молодым задором. Поэтому я решил пойти на риск — явиться в окружное правление, заявить, что здоров и прошу отправки на фронт. Над дальнейшим я не очень задумывался — казалось мне, что могу своротить горы, одолеть любое препятствие, найти выход из всякого положения. Да и надоело до смерти скрываться, осторожничать, жить вполсилы.

Никому ничего не сказав, я явился к старшему писарю управления окружного атамана и был направлен на освидетельствование. Военно-медицинская комиссия признала меня годным. Но на фронт меня не послали — направили в первую ремонтно-конную сотню. Это спутало все мои планы и надежды, но делать было нечего. «Буду проситься на фронт, а пока и здесь дело найдется», — решил я.

Поручили мне объезжать лошадей.

Покупали их в калмыцких степях — необъезженных, не видевших никогда ни уздечки, ни недоуздка, полуди­ких, норовистых. Работа была мне по душе, любил я коней, хорошо было и то, что редко попадался на глаза начальству, редко имел с ним дело. Часто виделся с товарищами, держал с ними связь. Как-то назначили меня в один из конных разъездов по городу.

Казаки нашей сотни такие назначения не любили, а я просто терпеть их не мог. В обществе четверых конных казаков приходилось объезжать город. Всех «подозрительных» полагалось задерживать: в это время все больше становилось дезертиров из армии, укрывающихся от службы, различных приезжих, не местных людей, не имеющих документов. В стране становилось все тревожнее, и начальство принимало свои меры, стараясь выловить всякие «неспокойные элементы».

Пятеро конных казаков медленно объезжали город Урюпинск — улицу за улицей. Кони ступали шагом. Я и казак Слепов ехали впереди.

Под вечер разъезд уже не в первый раз за этот день выехал на Дворянскую улицу. — Гляди, что-то случилось, — вдруг сказал Слепов, указывая на толпу на углу Дворянской улицы и Хоперского проспекта. Пришпорив коней, мы поскакали к проспекту.

Появление разъезда заставило толпу на стыке двух улиц раздаться по сторонам, Я увидел четырех солдат из Урюпинской слабосильной команды. Они стояли у стены дома — бледные, чем-то взволнованные.

Один из них — с веснушчатым дергающимся лицом стоял навытяжку перед прапорщиком Нехаевым и упорно повторял:

- Никак нет, ваше благородие- Никак нет, не пойдем.

Упрямство в тоне, которым говорил с офицером солдат, и сама форма его ответа, это упорно повторяемое: «Никак нет, не пойдем!» — были слишком необычайны для обращения нижнего чина с офицером.

Веснушчатый солдат из слабосильной команды от имени всех четверых не подчинялся какому-то приказу прапорщика Нехаева.

Оказалось, что Нехаев, встретив на улице этих солдат, остановил их и потребовал предъявить ему увольнительные записки. Увольнительных не было. Отлучка нижних чинов без увольнительных записок становилась явлением все более частым. Дисциплина в армии расшатывалась. Солдаты все чаще выходили из повиновения. Жестокая придирчивость начальства только озлобляла их.

По прежним временам — небывалое дело, чтоб солдат посмел разговаривать так, как этот веснушчатый с дер­гающимся лицом разговаривал сейчас с Нехаевым. Прапорщик приказывал солдатам идти вместе с ним в комендантское управление. Солдаты отказывались.

- Никак нет, ваше благородие. Не пойдем...

Красное пьяное лицо прапорщика, известного своим мордобойством, — он выслужился из вахмистров, отли­чаясь зверским отношением к рядовым казакам, — горело злобой и негодованием. Усы топорщились, пьяные «оло­вянные» глаза с ненавистью смотрели на солдата. Он ругался отвратительной бранью.

Толпа молча окружала их.

- Сукин сын! — кричал Нехаев. — Как перед офице- ром стоишь! Да я вас в тюрьме сгною, сволочи! Бунтов- щики! Да за неподчинение офицеру... Я вас... Я вам!

Он схватил за рукав веснушчатого солдата, стоявшего перед ним навытяжку по всем правилам, и потянул за собой:

- Марш за мной, сукин сын! И вы... все, канальи! Сейчас же за мной! — крикнул он остальным трем солда там, хмуро следившим за объяснением их товарища с разъяренным прапорщиком.

Но веснушчатый солдат рванулся и, освободив свой рукав, отступил от прапорщика. Он бросился было бежать от него.

— А-ах! — раздалось в толпе.

Люди рассыпались по сторонам. Я увидел черный наган в руках Нехаева. Трое солдат бросились к своему товарищу, но поздно. Наган Нехаева с размаху рукояткой опустился на голову веснушчатого солдата. Тот упал.

Снег на тротуаре окрасился кровью. Толкая солдата ногами, прапорщик кричал;

— Встать!

Послышались крики:

— Братцы! На помощь!

— Душегубы проклятые! — Бра-атцы!

Трое из пятерых конных разъезда, не желая быть свидетелями расправы и не смея ей помешать, ускакали прочь.

Оставались я и казак Слепов.

Слепов уже направил коня между Нехаевым, топтавшим веснушчатого солдата, и остальными тремя солдатами. Я бросился выручать лежавшего.

В глубине души я понимал, чем грозит мне это вмешательство. Но времени раздумывать не было.

Я поднял коня на дыбы перед прапорщиком. На мгновение мелькнуло перекошенное страхом и злобой лицо Нехаева. Раздался крик. Конь наседал на Нехаева, тот отскочил в сторону, и только тогда я сдержал коня.

Слепов дернул меня:

- Бежим! Но было поздно.

По всей Дворянской и по всему Хоперскому заливались полицейские свистки, разъезд конных жандармов скакал к нам. Кто-то схватил узду моего коня, полицейские тащили меня и Слепова с коней. За сопротивление крепко избили. Нас доставили к коменданту, оттуда — на гарнизонную гауптвахту. Через два дня перевели в тюрьму, а через пять — шесть дней ночью меня и Слепова вывели из тюрьмы с руками, связанными за спиной, и под конвоем повели на вокзал.

В тюремном вагоне нас отправили в Новочеркасск. Недели три просидели мы в новочеркасской тюрьме без допроса.

II

Когда меня вызвали на допрос, я сразу понял, что Дело мое плохо: все вдруг стало известно! И участие в солдатских волнениях в Белостоке, и побег из-под стражи, и листовки в Добринской! Обвиняли меня и в том, что подстрекал успенских и краснопольских крестьян к погромам помещиков. И, наконец, неповиновение офицеру, противодействие ему в выполнении служебных обязанностей.

Мой арест, видимо, дал толчок следственной машине, быстрей завертелись ее колеса — и тут обнаружилось все сразу. Я знал, что судить меня будет военный суд, знал, что не миновать мне Сибири.

На допросах единственной моей заботой было — не проговориться, отразить все хитрые ходы следователя, не назвать никого из товарищей. Чаще всего я молчал,, отказываясь отвечать на вопросы.

А в камере ходил без конца, размышляя о дальнейшей своей судьбе, вспоминал мать, Люсю. Она так ничего и не знает. Небось, все еще ждет от меня писем — удивляется, что не пишу.

Со дня отъезда из Пскова я так и не собрался ей написать—все ждал, что хоть как-нибудь определится моя судьба, тогда и напишу.

Теперь-то судьба определится! Да не так, как надеялся.

Наступил день суда. На всю жизнь запомнился мне торжественный зал с длинным судейским столом, покрытым зеленым, как луг, сукном, огромный царский портрет над головами судей, напряженные лица стражников перед скамьей подсудимых, окруженной перилами. Где-то в глубине зала мелькнуло заплаканное лицо матери, а из первых рядов смотрят на меня равнодушные глаза зрителей — в большинстве офицеров с дамами, пришедшими в суд, как в театр...

Снова вопросы и снова напряженное внимание, опасение, как бы не сказать лишнего слова, не навести на следы связей с товарищами. На все вопросы — с кем был связан, от кого получил листовки, — я отвечал молчанием.

Словно в тумане слушал я речь военного прокурора.Он характеризовал меня, как опасного смутьяна, врага правительства. «Что правда, то правда, — думал я. — Таков и есть. Таким и умру. Да только прежде, чем умру, увижу еще и на нашей улице праздник!» По совокупности преступлений меня приговорили к восьми годам каторжных работ. Слепов получил три месяца тюремного заключения.

III

Перед отправкой из Новочеркасска на меня надели кандалы. Тут же в тюрьме кузнец из арестантов заковал меня в цепи. Обе руки у запястья были взяты в тесные железные обручи-браслеты. От браслетов шла цепь, соединявшая обе руки, — только и можно было самое большее на аршин отвести одну от другой. Такие же браслеты надеты на щиколотки, а от них общая цепь тянулась к той, что соединяла обе руки.

Особенно тяжело — по ночам. Я привык спать, под-кладывая руку под голову. Но теперь руку не вытянешь. Во сне забывался, тянул руку под голову, — цепь не пускала, натягивалась — просыпался по многу раз в ночь.

Да и лежать закованным в цепи научился не сразу. Закованным в цепи усадили меня в переполненный тюремный вагон — и повезли. Куда — неизвестно. Только, когда приказали всем каторжным выходить из вагона, услыхал, что прибыли в Петроград.

Оказалось — не прямо в Сибирь на каторгу везли нас, а сначала собирали в пересыльной каторжной тюрьме Петропавловской крепости.

С вокзала Николаевской железной дороги в Петропавловскую крепость нас гнали пешком, рано утром, когда столица была еще погружена в синеватый морозный туман.

Петроградский день короток в декабре, солнце вставало поздно. Когда каторжников, позванивавших цепями и окруженных конвоем, вывели из ворот товарной станции и погнали по Лиговке, еще горели на улицах фонари.

Столица еще спала. Только дворники в белых фартуках поверх полушубков посыпали оснеженные тротуары песком да городовые важно стояли на перекрестках. Много раз еще в юности мечтал я побывать в столице, поглядеть на красавец-город, о котором столько читал. Вот, наконец, и попал! Да не так, как мечтал попасть! Шел, поддерживая ножные цепи, — иначе идти неудобно: цепи бьют по ногам.

Дворники поднимали головы, прекращая свою работу, — смотрели на нашу процессию. Городовые строго поглядывали на конвойных — по правилам ли ведут своих арестантов?

Было холодно. Мороз щипал за уши, хотелось потереть нос, уши, щеки, но нельзя выпустить цепи из рук — нельзя останавливаться. Я рассматривал улицы, ряды домов, памятники, выплывавшие из тумана. Кое-что было знакомо по книгам, по картинкам, открыткам с видами царского Петербурга.

Вот площадь перед вокзалом. На пьедестале верхом на широкозадом коне — тяжеловесная фигура Алек­сандра III. Мы свернули с площади на Невский — зашагали по торцовой мостовой, осыпанной снегом, вышли на Литейный проспект.

Наконец, подошли к Неве — окованной льдом, в граните, перепоясанной мостами. Впереди в тумане чуть виден тонкий и высокий шпиль крепости.

Я узнал ее: много раз видел Петропавловку .на картинках. Так вот эти знаменитые стены над Невой, за которыми томилось столько людей!

Ну что ж, я не считал себя несчастным. Как ни тяжело тащить на себе кандалы, они не унижали меня. Как ни мрачны стены Петропавловской крепости — я был горд тем, что иду той же дорогой, какой шли люди, перед ко­торыми я преклонялся.

Вот уж и мост позади. Вот и ворота крепости. Слышно, как они затворяются за нашей группой, вошедшей в ка­менный двор. Здесь — перекличка, а потом еще одни ворота в следующий каменный двор. И еще одни. По узкой лестнице и длинному коридору подвели меня к камере и втолкнули в нее.

Тяжелые двери камеры медленно закрылись.
Петропавловская крепость приняла нового узника.
Категория: Книги | Добавил: знакомец
Просмотров: 464 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp and BananaMAN © 2017