Сайт Нехаевского района
Меню сайта
Категории каталога
Нехаевские загрузки [4]
Этим все сказано...:)
Загрузки от Shuhera и MishkiNa [0]
Музыка [17]
музыка от dungerix`a
Видео [2]
видео-клипы
Разное [2]
все остальное в этом разделе
Книги [28]
Электронные книги тут...
Чат
200
Опрос
Откуда Вы узнали про наш сайт?
Всего ответов: 38
Главная » Файлы » Книги

Хопер в огне Н.А. Малахов
[ ] 05.01.2012, 09:46
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЦЕПИ СБРОШЕНЫ

I

Звон цепей не смолкал в камере ни днем ни ночью. Камера на четырех заключенных, а было в пей почти вчетверо больше. На каждом заключенном — кандалы весом в пять килограммов.

Стоит переменить позу, двинуть рукой, ногой, пошевелиться, ночью попытаться лечь на другой бок — сейчас же цепи начинают звенеть. Круглые сутки не затихает в тесной камере кандальный звон.

Успевшие побывать на каторге и вновь отправляемые туда уже приобрели опыт ношения кандалов. Они пока­зывали «новичкам», как носить цепи, чтоб широкие железные браслеты на щиколотках и на запястьях поменьше натирали кожу.

Все население камеры состояло из политических. Старшиной камеры избрали Бориса Стрюкалова — человека, прошедшего через многие тюрьмы Российской империи, по возрасту самого старшего в камере — лет сорока, худого, сутулящегося, с мягкой каштановой бородой и добрыми серыми глазами.

Я полагал, что пересыльных со всей России всегда свозят сначала в Петропавловскую крепость, и не удив­лялся, что их тут задерживают. Но Борис Стрюкалов объяснял, что мы неспроста попали в Петропавловку.

— И вовсе незачем было нас всех сюда везти, — говорил он, улыбаясь глазами. — И вовсе незачем было! Нет, нет, товарищи. Уверяю вас, что тут что-то не так. Я-то знаю. Не иначе, как что-то мешает им отправить нас в какой-нибудь централ. Может быть, беспорядки на железных дорогах. Может быть, еще какие-нибудь причины. Но, поверьте мне, у них что-то неладно, раз они вынуждены мариновать нас здесь.

Когда он говорил «у них», «они» — это означало: у правительства, у жандармов, у самодержавия. Тюремные надзиратели не разрешали разговаривать в камере. Чтоб заглушить разговоры, приходилось намеренно громко звенеть цепями.

Я приглядывался к товарищам по камере, и более всего поражало меня, что хотя многие из них были больны, все —в кандалах, но никто не выглядел подавленным, несчастным. Даже те, кого ждали пятнадцать лет каторги, были полны веры в лучшее будущее.

А бодрее, живее, жизнерадостнее всех был Борис Стрюкалов, однажды уже бежавший с каторги и ныне приговоренный к пятнадцати годам. Человек этот подбадривал остальных, занимал их беседами, рассказывал о людях, сидевших в разное время здесь же, в Петропавловской крепости.

- А ведь странно, верно, ведь странно, что мы с вами сейчас так близко от самого царя? А? — щуря глаза, улыбался он. — Как раз напротив Зимнего дворца! На этом бережку мы, а на том царь! Ничего, ничего, товарищи, будет время, погуляем и мы с вами на том берегу Невы! Как бы еще царю с его господами министрами наши места одесь не занять!

Прошло месяца два, а никаких признаков, что каторжан собираются отправлять дальше, не было. Как-то уже к концу второго месяца, пренебрегая правилами пересыльной тюрьмы, мы разговаривали так громко, что кто-то из заключенных предостерег:

- Ну, прилетит сейчас Леший! «Лешим» уже успели прозвать тюремного надзирателя, заросшего волосами, как обезьяна: борода его начи-.налась у самых глаз; уши, лоб заросли рыжеватыми волосами; пучки волос торчали из широких ноздрей мясистого носа.

Шум в камере достиг, наконец, и его волосатых ушей. Но, к удивлению заключенных, Леший только приоткрыл глазок, заглянул в камеру и, ничего не сказав, отошел от двери. В камере воцарилось молчание, по не потому, что Леший потребовал тишины, а именно потому, что впервые он ничего не потребовал.

Это было настолько необыкновенно, что люди замерли от изумления. Даже кандалы не звенели. Заключенные недоуменно смотрели друг на друга. Что б это значило? Первым нарушил молчание Стрюкалов.

- Товарищи... Товарищи! — сказал он взволнованным голосом. — Вы можете мне поверить. Я нравы тюремщи ков знаю. Когда тюремный надзиратель вдруг воздержи вается от окрика, несмотря на то, что в камере шум... э, нет, товарищи! Это кое-что означает! Странно... Весьма странно, товарищи... Ни с того ни с сего таких чудес не бывает!

Через несколько часов тайна перемены в поведении тюремного надзирателя объяснилась. В стенку камеры постучали. Борис Стрюкалов поднял голову и, прислушиваясь, вскочил. Он поднял руку, прося тишины. Заключенные боялись пошевелиться, чтобы кандальным звоном не помешать Стрюкалову слушать.

Поддерживая кандалы, он осторожно подошел к стенке и согнутыми пальцами стал выстукивать ответ. Я знал о тюремной азбуке, по которой перестукивались заключенные, но знал ее плохо. О чем сообщала соседняя камера, я не понял.

Все с напряжением всматривались в лицо Стрюкалова. Лицо его яснело с каждой секундой, с каждым новым ударом в стенку. Наконец, стук прекратился.

- Товарищи! — сказал Стрюкалов, и голос его задро жал. — Я должен сейчас передать новость нашим сосе- дям слева. В Петрограде волнения. Товарищи сообщают, что они получили сведения о начале восстания!

Он перешел к левой стене и начал терпеливо передавать новость дальше. Ответный стук из соседней камеры слева был сигналом, что его поняли. Через толстые тюремные стены новость полетела из камеры в камеру.

С этого момента все мысли каждого были прикованы только к тому, что происходит за стенами тюрьмы. Никогда еще время не тянулось так медленно, как теперь. Иногда Стрюкалов выстукивал соседям справа вопрос — нет ли у них чего-нибудь нового?

Видимо, камера справа имела какую-то связь с волей. А может быть, и не она, а соседняя с ней камера или еще более отдаленная. По во всяком случае первое известие пришло из камеры направо, и все смотрели теперь на стену справа с надеждой и упованьем. На вопрос Стрюкалова камера справа ответила:

- Пока нет. Ждем. К вечеру ожиданье достигло такого напряжения, что даже наиболее выдержанный из всех Стрюкалов предложил:

— Товарищи, споем «Варшавянку», веселей ждать будет! Стрюкалов начал, остальные подхватили. Однако пели вполголоса, тюремные стены давили на сознание. Пение революционной песни даже вполголоса — неслыханное дело в Петропавловской крепости!

Вдруг Стрюкалов повысил голос — перестал сдерживаться. Голоса в камере зазвучали во всю силу. Песню подхватили в соседних камерах. Пересыльная тюрьма наполнилась поющими голосами заключенных.

Послышался топот сапог в коридорах, скрежет отодвигаемых засовов. В глазке двери показалось бледное волосатое лицо Лешего:

— Господа! Господа! Честью прошу. Потише! Покорнейше прошу, господа! По-хорошему прошу вас!

Вот это уже само по себе — поразительная новость, которая уму и сердцу заключенных сказала не меньше, чем вести, переданные стуком в стенку!

Тюремный надзиратель — хам и грубиян Леший, который за самую малейшую провинность заключенного, за «неуважительный взгляд» орал на заключенных и ходатайствовал перед начальством о переводе в карцер, лишении прогулок, — этот Леший вдруг заискивающим тоном «честью просит» — просит, а не приказывает!

Теперь, если воздерживались от пения, то только потому, что боялись не услыхать стука в стенку. Утром камера справа передала новую весть: в Питере — рабочие демонстрации, солдаты отказались стрелять в народ! Казаки, вызванные для усмирения рабочих, перешли на их сторону.

Леший уж не заглядывал в камеру. Уже не просил быть потише. Вежливость тюремного начальства носила подобострастный характер. Новости поступали часто — повидимому, их приносил в тюрьму кто-то из тюремных служащих.

На стороне революции уже весь гарнизон столицы. Подавлено сопротивление немногочисленных войсковых частей, остававшихся верными самодержавию. Взят арсенал. Освобождены заключенные в «Крестах» и «Литов­ском замке»...

Стены тюрьмы сотрясаются от голосов, поющих революционные песни. Я с отвращением смотрю на свои кандалы, словно впервые вижу их. Неужели я сброшу их? Когда? Сегодня? Через час? Через три? Или завтра? Уже не часы — минуты кажутся бесконечными.

II

Вот все ближе и ближе какой-то шум. Уже ясно слышен в коридорах тюрьмы нестройный топот шагов. Он совсем не похож на шаги сменяющихся тюремных надзирателей. Слишком много людей. Слишком громкие голоса! Где-то гремит «ура»! Вот уже почти по соседству зазвенели кандалы в коридоре. Поют революционные песни...

Восторженные, счастливые крики:

- Товарищи! Товарищи!

Петропавловская крепость взята! Где-то рядом уже освобождают заключенных, открывают камеры — слышно, как гремят тяжелые засовы... Но почему же все еще не идут сюда?

Возникают самые нелепые мысли: вдруг забудут? Вдруг пройдут мимо? - Товарищи! Товарищи! - Сюда! Сюда! - Това-рищи!

Сердце готово разорваться на части. Нечем дышать от волнения. Заключенные барабанят в дверь изнутри камеры. Звенят кандалы. Люди стучат ногами о пол.

Наконец, слышно, как скрежещет, словно злясь на освободителей, массивный засов. Тяжело, со скрипом отворяется дверь...

— Товарищи!

— Братцы!

В камере — рабочие, солдаты, казаки. Звенит чей-то голос:

— Товарищи! Революция! Выходите! Вы свободны!
Нас хватают, выносят на руках.

Незабываемая, на всю жизнь запомнившаяся картина! Мы обнимаемся, кто-то плачет, кто-то кричит ликующе:

- Товарищи! Братцы! Ур-р-ра!

Вдруг в толпе, заполнившей тюремный коридор, вижу знакомое лицо, казачью форму. Я готов протереть глаза — таким неправдоподобным, поразительным и необъяснимым кажется появление здесь моего дяди Зиновия Киреева, брата матери...

Как он очутился здесь? Ведь он был со своим полком на фронте... Почему же он попал в Питер?

Дядя поражен не меньше меня; он, вытаращив глаза, смотрит на племянника:

- Коля!

Он обнимает меня, забрасывает вопросами, тащит во двор тюрьмы. Там я вижу других казаков.

Оказывается, незадолго до февральских дней 1917 года для устрашения волнующихся рабочих окраин с фронта были вызваны в Петроград сначала 4-й, а потом и 1-й казачьи Донские полки. Как встарь, власти рассчитывали с их помощью подавить «беспорядки».

Но полки не оправдали надежд самодержавия. В феврале они примкнули к восставшим рабочим.

Казаки 1-го Донского полка, в котором служил когда-то и я, участвовали в освобождении из тюрем заключенных. Некоторые из них, в том числе и дядя, помогали раскрыть запоры Петропавловки. Подошел ко мне и мой командир взвода — урядник Плешаков и другие

казаки.

Так и произошла моя встреча с земляками.

Меня обнимали, ощупывали с проклятиями мои цепи, расспрашивали. А кругом царило веселое, счастливое возбуждение, звучали песни, крики, всюду звенели цепи освобожденных.

— Идем, идем, — торопил меня дядя,— потом все расскажешь!

Мы прошли дворами крепости, переполненными людьми. Вот, наконец, и настежь открытые ворота крепости.

- Братцы, куда? — спрашиваю я.

- Недалече. Наши казармы тут, близко.

Меня ведут. Незнакомые встречные, видя заключенного, еще закованного в кандалы, машут шапками, приветствуют. Кто-то подскочил, пожал мне руку. Какая-то женщина подошла, поцеловала.

На улицах еще промозглая сырость. Но мне кажется, что все цветет, все залито солнцем...

В казармах 1-го казачьего полка, куда меня привели, встретили возгласами изумления. Многие казаки знали и помнили меня.

Опять начались объятия, расспросы. Окружила нас целая толпа.

Кирееву пришлось умолять:

- Братки! Братки! Да погодите! Нельзя же так!
Братки! Дайте сначала цепи снять с человека! Братки!

Тут только и вспомнили, что я все еще в цепях и в серой арестантской одежде.

Слесарь с небольшой пилой был уже тут, да все никак не мог добраться до меня, казаки окружили нас, заставляли рассказывать о моих злоключениях.

Меня усадили на табурет и всячески стали помогать слесарю.

Процедура распиливания тяжелых браслетов на руках и на ногах была длительной. Железные браслеты были толстые, тяжелые, распиливались медленно.

Нервы у меня сдали, и когда я почувствовал, что руки и ноги свободны, слезы выступили у меня на глазах. Распиленные пятикилограммовые цепи беспорядочной кучей валялись в ногах.

Казаки поднимали их, взвешивали на руках, прилаживали к себе, пробовали — каково-то ходить, лежать в цепях, — плевались,, ругались.

А я хоть и освободился от цепей, но долго еще чувствовал их на себе.

Даже во сне продолжал чувствовать себя еще не свободно: боялся пошевелиться, чтоб не натянулись цепи.

Я был свободен, цепи сняты, но арестантская одежда еще была на мне.

В первый момент на радостях об этом как-то даже забыли— угощали меня, поили вином, чувствовал я себя дорогим гостем в казармах.

Потом кто-то спохватился: надо одеть человека. Не оставаться же ему в арестантской одежде! Стали собирать — у кого что есть лишнее: брюки с лампасами, гимнастерку, сорочку, фуражку, ремень, сапоги...

На беду, ни у кого не оказалось подходящей шинели. Побежали в казармы 4-го казачьего полка. Так, мол, и так, выручайте, братки, земляка! Тут из 4-го полка повалили казаки — приветствовать освобожденного, принесли шинель, белье, угощенье.

В числе прочих пришли проведать земляка двое донцов, которым уже в первые месяцы февральской рево­люции суждено было играть видные роли в казачьем движении: Матвей Макаров и Федор Тегележкин. Пришел и урядник Фролов, с которым пришлось в дальнейшем вместе повоевать в годы гражданской войны.

Макарова я помнил еще по Урюпинску — он был инспектором высшего начального училища в станице Але­ксеевской. Сейчас он служил в 4-м полку вольноопределяющимся. Макаров и Тегележкин долго беседовали со мной, расспрашивали о Петропавловской крепости, о моих планах и, уходя, сказали, что еще встретятся со мной. Встретиться, впрочем, пришлось только через несколько месяцев.

Первый день после освобождения был для меня, в сущности, сплошным митингом: снова и снова рассказывал я о тюрьме, говорил об единстве казаков с рабочими и солдатами, о борьбе до полной победы над угнетателями народа.

Мне не терпелось выйти из казарм в город,посмотреть Петроград. Целый день я ходил по шумному многолюдному городу, еще не успевшему привыкнуть к кумачовому цвету знамен.

К вечеру вернулся в казармы к своим, в пятую сотню, полный впечатлений, и всю ночь не мог уснуть… Все думал: «Что же теперь? Оставаться здесь? Ехать домой на Дон?»

Вот где ждет теперь меня настоящая работа — там, на Дону, где сильны приспешники самодержавия, где немало еще придется бороться с ними. Об этом со мной говорил вчера и Матвей Макаров.

А Люся? Ворочаясь до утра на казарменной койке, я думал и о Люсе. Год, как мы расстались, Я не писал ей, хотя и помнил о ней всегда. Писать мешали мои злоключения.

Но Люся о них не знает. Она может истолковать мое молчание самым обидным образом. Может решить, что я позабыл ее, нарушил слово, которое год назад мы дали друг другу!

К утру я решил съездить в Псков. От Петрограда до Пскова — недалеко. Можно повидать Люсю, на другой день вернуться. Сказав товарищам, что уезжаю дня на два, я отправился на вокзал. В вагоне занял место у окна, смотрел на поля, еще покрытые снегом, на леса, стоявшие стеной вдоль насыпи железной дороги. Потом привалился спиной к деревянной перегородке и уснул.

На какой-то станции перед Псковом громко лязгнули буфера. Во сне мне почудился звон кандалов. Я испу­ганно дернулся, открыл глаза... В Пскове я соскочил с подножки вагона, когда поезд еще не остановился, побежал к выходу из вокзала. Через четверть часа с сильно бьющимся сердцем поднимался по широкому крыльцу лазарета.

В вестибюле встретил Галю — подругу Люси. Она всплеснула руками:

- Пропащая душа! Как уехал, словно в воду канул!

- Где Люся? — поздоровавшись, с волнением спро сил я Галю. Меня тревожила мысль— может быть, Люся уехала домой, а может быть... может быть, вышла замуж?

- Здесь, здесь она! — поняв, видимо, мою тревогу, рассмеялась Галя. — Никуда не делась! Только она у нас теперь депутат, избрана в Совет от младшего и сред него персонала, сейчас па заседание ушла. Да я за ней схожу, вы посидите полчасика!

Мне казалось, что ожидание мое никогда не кончится. Вдруг пришла в голову мысль, что Люся не захочет встретиться со мной — обиделась, что целый год не писал.

Да, она была обижена — это было видно по ее лицу, когда вошла она на застекленную террасу лазарета, где я дожидался. Но у нее и в мыслях не было отказываться от встречи со мной. Галя потом рассказала, что еле по­спевала за Люсей — так она летела.

Я шагнул к ней, обнял:

- Люся! Но она отстранилась:

- Как вы попали сюда? Случайно? Вдруг вспомнили и решили навестить?

- Вдруг вспомнил? — огорченно говорил я. — Да за этот год дня такого не было, чтобы не вспоминал тебя! Зачем такой тон, Люся? Или забыла свое слово?

— Не похоже, чтобы вы помнили о нем... За год— ни одного письма! Я взял ее за руку. - Садись. Выслушай, потом суди.

Я рассказал ей все, что случилось со мной за этот год. И, слушая меня, Люся ужасалась, плакала, как будто все переживала заново вместе со мной.

Она рассказала, что писала своему отцу, моей матери и брату, пытаясь узнать что-либо обо мне. Но ниоткуда ответа не получила. Вся извелась от тоски!

Когда Галя заглянула к нам на террасу, от недолгой размолвки не осталось и следа. Мы обсуждали с Люсей — что нам теперь делать?

Очень хотелось мне увезти ее с собой на Дон. Но что ждет меня там? Трудно было предполагать, что жизнь моя там сразу наладится. Имею ли я право сейчас увозить туда Люсю? Я поделился с ней своими сомнениями.

Решили, что пока она останется здесь, а я, как только приеду в Урюпинск и выясню свое положение, напишу ей — можно ли приезжать?

На другой день я вернулся в Петроград.
Категория: Книги | Добавил: знакомец
Просмотров: 334 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp and BananaMAN © 2017