Сайт Нехаевского района
Меню сайта
Категории каталога
Нехаевские загрузки [4]
Этим все сказано...:)
Загрузки от Shuhera и MishkiNa [0]
Музыка [17]
музыка от dungerix`a
Видео [2]
видео-клипы
Разное [2]
все остальное в этом разделе
Книги [28]
Электронные книги тут...
Чат
200
Опрос
Были ли Вы у нас?
Всего ответов: 45
Главная » Файлы » Книги

Хопер в огне Н.А.Малахов
[ ] 05.01.2012, 19:42
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ПРОНИНА БОЧКА

I

В небольшой камере набилось человек тридцать. Даже сидеть на нарах приходилось по очереди. Однако когда в камеру втолкнули раненого Селиверстова, товарищи тотчас уложили его.

Селиванов хотел потребовать, чтобы Селиверстова перевели в тюремную больницу, но Алексеи взмолился:

— Не надо, Саня. Лучше я с вами, со всеми. Право, здесь, с вами, я скорее поправлюсь, чем в тюремной больнице. Там ничего знать о вас не буду... Стану волноваться... А здесь легче, все свои...

Селиванов подумал и согласился. Алеша прав: лучше ему быть со всеми. Я садился на пол у нар, там, где лежал раненый, старался беседой развлечь Алексея. Смотрел на его лицо — узкое, костистое, вытянутое, с острыми скулами, с пучком реденькой бородки, с запавшими глазами — и вспоминал покойного Спирина, первого своего учителя и наставника в жизни.

После его смерти близкими и дорогими мне людьми оставались: Огнев, Селиверстов, Селиванов. Потом ушел из жизни, погиб Алексей Митрофанович, а теперь грозная опасность нависла и над Александром и Алексеем.

Неведомо еще, что с нами будет, останемся ли живы. Если и выпустят из тюрьмы, — выживет ли Селиверстов?

Присутствие Селиванова на всех нас действовало успокаивающе. Одним своим присутствием человек этот вселял в товарищей веру в лучшее будущее. Самый молодой из всех, брошенных в тюрьму, он и тут сохранял положение старшего по уму, по опытности, по той удивительной нравственной силе, которой неизменно делился со всеми, кто с ним общался.

Быть может, я более, чем кто-либо другой из сидевших в камере, испытывал на себе это счастливое влияние Селиванова и восхищался его умением поддерживать в товарищах бодрый дух. Селиванов был единодушно избран старостой камеры. Именно ему поручили переговоры с тюремным начальством.

Переговоры эти привели, в конце концов, к последствиям, которых я меньше всего ожидал. А между тем меня они коснулись в первую очередь. Окружной атаман Демидов, все еще находясь под впечатлением страшной для него ночи на 22 ноября, требовал ежедневного доклада о поведении заключенных большевиков.

Не полагаясь на тюремных надзирателей, атаман приказал усилить охрану хоперской окружной тюрьмы и казарм местной команды, в которой под арестом сидела вся команда во главе с вахмистром Сычевым.

По приказу Демидова охрану тюрьмы несли теперь казаки 6-го запасного полка. Начальник караула назна­чался штабом полка. Караул состоял из двенадцати казаков. Начальниками караула были назначены сменявшие друг друга прапорщики Демкин к Александров.

Селиванов решил прежде всего испытать характеры обоих начальников караула — кто из них человечнее, с кем легче иметь дело?

Он начал с переговоров с Александровым. Заключенные просили разрешить передачи «с воли» книг, продо­вольствия и улучшить освещение камеры по вечерам: в ней высоко под потолком горела маленькая шестна-дцатисвечовая лампочка. Александров выругался и отказал.

Через сутки с той же просьбой Селиванов обратился к прапорщику Демкину. Этот отнесся к ходатайству заключенных иначе. Выслушал старосту камеры внимательно, без оскорблений, без угроз, обещал подумать и все просьбы, за исключением просьбы о лампочке, удовлетворил.

- Э, нет, Демкин не то, что Александров, — решил Селиванов.

Решено было с Александровым больше ни в какие переговоры не вступать и пытаться упрочить добрые от­ношения с Демкиным.

Необыкновенная способность Селиванова убеждать людей, заставлять их внимательно выслушивать все, что он хочет сказать им, пригодилась ему теперь как нельзя более. Прапорщика Демкина заинтересовал этот молодой арестант с умными, как бы заглядывавшими в душу, глазами.

Селиванов заговаривал с Демкиным как бы невзначай — об отвлеченных вещах. Дежурство в тюрьме в роли начальника караула томило прапорщика, и он рад был, дежуря в тюрьме, убивать время в беседах с умным, всезнающим Селивановым, прекрасным рассказчиком, от которого любознательный прапорщик узнавал столько нового для себя.

Всякий раз, начиная свое дежурство, Демкин под различными предлогами вызывал к себе Селиванова, либо во время прогулки заключенных по тюремному двору отзывал его в сторону и, усевшись где-нибудь в сторонке на каменной тумбе, беседовал с ним.

Впрочем, беседы, в обычном смысле этого слова, почти не бывало. Говорил главным образом Селиванов, а Демкин слушал, изредка прерывая рассказ Селиванова тем или другим вопросом. Примерно через неделю Селиванов сообщил товарищам, что ему удалось «обработать» Демкина.
Прапорщик, оказывается, давно задумывается о положении на Дону и во всей России, не сочувствует атаманам и реакционному генералитету. Он осторожно дал понять, что готов помочь заключенным, чем может.

Ночью Селиванов и я лежали рядом на нарах. В темноте я услыхал шепот соседа:

- Ты спишь?

— Нет.

- Пододвинься поближе. Собственно, пододвинуться ближе было невозможно. И так лежали впритирку друг к другу. Я приблизил ухо к губам Селиванова.

- Я договорился с Демкиным, — еле слышно шеп нул он.

- О чем?

- Он поможет бежать!

- Как! Всем? Быть не может!

- Да нет. Кому-нибудь одному из нас.

- А! Ну и то хорошо. — Я подумал, что если бежать можно только кому-нибудь одному из нас, то, разумеется, .этим одним должен быть Селиванов.

Подробности побега Селиванов не успел обсудить с Демкиным. Селиванов еще должен был выработать план. Если Демкин найдет, что осуществление этого плана ничем ему не грозит, то охотно поможет.

«Это хорошо, — думал я, лежа на нарах с открытыми глазами и вглядываясь в темноту. — Это хорошо, если Александр сможет бежать. Самое важное, чтобы он был на свободе, С его энергией, с его опытом он многое смо­жет. Только бы ему удалось бежать!»

II

Прошло два — три дня, Селиванов больше не заговаривал о побеге. Но вот как-то ночью он снова потянул меня за рукав. Но опять, как в прошлый раз, спросил:

- Спишь?

- Спал, да ты разбудил.

— А во сне что видел?

— Ты что, Саня? Спать надо, не до шуток сейчас.

— А я не шучу. Всерьез спрашиваю: во сне что видел?

— Коли и видел что, так не помню.

— А ты вспомни — не снилось, что ты из тюрьмы вышел?

Тихий голос Селиванова звучал загадочной веселостью.

— Ты говори прямо, в чем дело?

— В том, что если во сне не видал, будто ты на сво боде, то наяву увидишь!

Я приподнялся, но Селиванов снова уложил меня рядом, зашептал в самое ухо:

— Обо всем договорено. Демкин согласился завтра помочь твоему побегу.

— Как моему? Почему моему? Я не собираюсь один бежать. Бежать должен ты!

- Вот что, Николай,— сказал Селиванов серьезно.— Времени для споров у нас, браток, нет. Бежать должен ты, и никаких разговоров.

— Почему я? Почему не ты? Ты должен! — Побег совершишь ты, — настаивал Селиванов. — Дело это решенное. Я говорил с Селиверстовым, с Де миным и с другими. Все согласны.

— Почему со мной не говорил?

— Потому, что знаю тебя, — начал бы спорить! Ты лучше, чем кто другой, сможешь организовать наше освобождение. Понятно? Слушай внимательно. У тебя в займище кто-нибудь остался? Ведь не все же в тюрьме? Так ведь?

— Так. Человек десять в город я не выводил. Да людей собрать ничего не стоит, — согласился я, начиная понимать, к чему клонит Селиванов.

— Ну вот, соберешь людей и организуешь налет на тюрьму. Ворота, правда, железные. Если будет у тебя человек двадцать — возьмете! Теперь понятно?

- Понятно.

— Стало быть, утром бежишь.

— Погоди, да ведь я даже не знаю, как.

— Как на прогулку во двор нас выгонят, держись около меня. Я покажу. А пока спать, браток. Утро ве чера мудренее. Спокойной ночи!

Уснул Селиванов или притворился спящим, но до утра ни слова больше не произнес. А я так и пролежал без сна, пока в решетчатое оконце под потолком не просочился бледный свет утра.

В полдень, как всегда, двери камеры отперли и заключенных вывели на прогулку в тюремный двор. Двор был прямоугольный, продолговатый, мощенный крупным булыжником, огражденный со всех сторон стенами тюремного здания, построенного в виде буквы «П». Высокие железные ворота, соединявшие два крыла здания, — на запоре. У ворот — два казака, вооруженные винтовками, шашками. В будке у ворот — надзиратель.

В глубине двора — деревянный забор, закрывавший уборную. У забора имеется неширокий навес, под ним стоят какие-то кадки, мешки, ящики — здесь, видимо, принимают продукты для тюремной кухни. Под навесом, возле забора понуро стоит лошадь, запряженная в дроги. На дрогах — большая сорокаведерная бочка для воды.

Заключенные ходили гуськом, кружа по двору. Ходить парами, беседовать во время прогулки не разреша­лось. Но так как дежурил прапорщик Демкин, то правила нарушались. Селиванов пошел рядом со мной.

— Дроги видишь?

— Вижу. — Па них бочка.

— Вижу.

— Она пустая.

— Так.

- Как только Демкин подойдет к часовым, загово рит с ними, иди, будто в уборную. Садись в бочку, только чтоб часовые не увидели. Сверху из окон бочку не видно, она под навесом.

- Понятно.

- Сиди и жди. Дальше я сам все устрою, Селиванов незаметно пожал мне руку.

— Ну, счастливо, Николай! Ждать будем тебя с твоими ребятами. Действуйте!

Я видел, как Демкин сошел с крыльца тюремного корпуса и подошел к часовым, показывая им что-то на­верху ворот. Все трое повернулись спиной к заключенным. Туда же смотрит и надзиратель. Я пошел к уборной. Заглянул в нее. Никого!

Покрутился у дрог. Заметил — бочка покрыта куском брезента. Сдернул брезент, оглянулся — никто на меня не смотрит, — я вскочил на дроги, нырнул в бочку и над головой натянул брезент. В бочке пришлось сидеть на корточках. На дне оставалось немного воды, было сыро и холодно.

Потом услыхал чьи-то шаги рядом с дрожками. Кто-то шел к бочке, остановился... Вдруг брезентовая покрышка надо мной приподнялась, и я увидел Селиванова. Селиванов поправил брезент да еще положил на него пустое ведро.

Сижу, жду. Быстро мелькают мысли: «Вдруг Дем-кин раздумал? Вдруг не поедет сейчас водовоз по воду? Тогда что? Продолжать сидеть в бочке или вылезать?»

Но вот слышен голос Демкина:

- Эй, водовоз!

- Я здесь, ваше благородие! — отозвался откуда-то Проня-старичок, возивший воду в тюрьму и знакомый всем заключенным.

- Ну, погрелся и будет, — невидимому, Демкин стоит у окна кухни. — За водой сейчас же! Давай, давай! Выезжай! Живо!

— Сейчас, ваше благородие! Мигом! Туда да назад! Мы мигом! Н-но! Пшла! Я почувствовал, как дроги дернулись, лошадь потащила их по двору. Застучали по булыжникам обитые железом колеса. Водовоз Проня, забрав в руки вожжи и идя рядом, утешал своего конька:

- Поедем, милый, поедем! Отчего ж не поехать! Мы с тобой, милый, враз — туда и обратно! А вернемся, я тебе корму задам! Только привезем мы с тобой во дицы — и сейчас же тебе — овсеца! Н-но, милый! Пошел!

Протарахтев по булыжникам двора, дроги остановились у железных ворот. Решительная минута. Вдруг ча­совой вздумает заглянуть в бочку? Я сидел, скорчившись в сырой бочке, — пи жив ни мертв.

- Эй, отворяй! — говорит Проня надзирателю.

Слышно, как тяжело звенят ключи в руках приврат ника, со скрипом, медленно, словно нехотя, отворяются ворота.

- Н-но! Пшел! — кричит Проня.

Лошадь дергает. Я стукаюсь головой о стенку бочки — и замираю: не обратил ли внимания водовоз на стук в бочке? Кажется, нет. Дроги выкатываются из тюремного двора.

III

До реки — с километр, не более. Водовоз, разумеется, въедет своими дрогами прямо в воду. Надо во-время выскочить! Хорошо, коли никто не увидит! А вдруг, на беду, поблизости окажутся люди?

Напряженно прислушиваюсь к стуку колес, стараясь угадать, где едут сейчас Пронины дроги. Все сильнее и сильнее подскакивают они на ухабах, я то и дело стукаюсь головой о стенку. Очевидно, Проня свернул с дороги, ведущей к тюрьме, и теперь гонит лошадку по изрытому пустырю. Тут где-то должен быть спуск к реке.

- Тпру! — кричит Проня, сдерживая лошадь.

Так и есть: дорога круто спускается вниз. Чувствую, как наклонились дроги. Но вот снова они выпрямляются, дорога идет ровней, — значит до воды совсем близко. Вылезть надо сейчас, дальше будет трудней — дроги въедут в реку и придется бежать по колено в воде.

Упираясь руками в мокрые стенки, я приподнимаюсь и головой сбрасываю брезент, которым покрыта бочка. Ведро подскакивает и летит вниз, загремев по земле.

- Тпррру! — слышится голос Прони.

— А чтоб тебя, черт...

Проня останавливает лошадь и, ругаясь, поднимает ведро, тянется к брезенту. Но рука его застывает в воздухе. Проня хочет бежать и не может, ноги не слушаются. Он словно прирос к месту. Хочет крикнуть — нет голоса.

Я сдернул с себя брезент и полез из бочки. Тут Проню прорвало. Он закричал истошным голосом н кинулся в сторону города. Я соскочил с дрог и — за ним. Страх придал старику силы. Он летел со всех ног. С трудом я догнал его и схватил за руку.

— Ну и дурень ты, Проня, — говорю ему. — Чего ис пугался? Чего?

Водовоз устремил на меня взгляд, полный страха и недоумения.

— Ну, что глаза таращишь?

— Мать пресвятая богородица! — бормотал старик.— Будь милостив, отпусти душу на покаяние!

— Вот что, старик, — я погрозил ему пальцем. — За помни да хорошенько. Меня ты не видел. Никого в твоей бочке не было. Понятно это тебе или нет?

Проня растерянно смотрел на меня, медлил с ответом.

— Имей в виду, скажешь кому хоть слово — тебе же хуже! Поймают — скажу, что ты помог мне бежать из тюрьмы! Знаешь, что тебе будет за это!

Старик побледнел.

— Никто тебе не поверит, что ты не знал, кто у тебя в бочке сидит. Сразу догадаются, что ты заодно со мной, и посадят тебя в тюрьму...

Проня вздохнул.

— Понял теперь?

— Понял.

— То-то же. А теперь иди, набирай воду, да смотри — никому... Прощай!

Я быстро зашагал вдоль берега в сторону моста. Только б успеть перейти мост, очутиться на том берегу Хопра, добраться до леса, а там — иди, ищи меня!

Вот и мост, но что это? На мосту полицейский! Он стоит спиной ко мне, смотрит на воду. Кто его знает, чего он стоит тут? В тюрьме, конечно, еще не может быть тревоги — этого опасаться нечего, пока не кончится дежурство Демкина.

Но полицейский может знать меня в лицо, может, наконец, обратить внимание на мои синяки, па порванную одежду, мокрые сапоги! Покажусь ему подозрительным и задержит!

Нет, уж лучше подальше от полицейских! Ухожу от моста вниз по реке. На городской стороне всегда можно найти на берегу какую-нибудь лодку. Так и есть — скоро нахожу старенькую лодку, наполовину вытащенную из воды. На дне ее — одно весло. Лодка рассохлась и пропускает воду, но выбирать не приходится. Сталкиваю ее в воду и торопливо гребу. Воды в лодке все больше и больше. Успею ли добраться до противоположного берега? Или она затонет?

Стаскиваю с себя сапог и принимаюсь вычерпывать им воду, потом опять хватаюсь за весло... Вот уж и середина реки... Опять надо бросать весло и вычерпывать воду... Вот уже проплыл большую часть пути, но воды в лодке так много, что она начинает погружаться. Я прыгаю в реку. Меня обжигает ледяная вода. Она доходит до пояса. Как назло— вязкое дно, трудно идти. Кое-как добираюсь до берега.

Не оглядываясь, не переводя дыхания, держа подмышкой мокрые сапоги, иду напрямик к опушке леса... От ног по всему телу — озноб. Вода в реке ледяная.

Вот и лес — шуршит опавшая листва под ногами. Чернеют оголенные ветви. Только на дубах все еще дер­жится медного цвета лист...

Я иду все глубже, все дальше... Каждая тропа здесь знакома. Каждое дерево — словно старый приятель. Остановился, перевел дух, оглянулся. Лес окружал меня, защищая со всех сторон.

Бегство удалось — третье мое бегство!

Я быстро шагал, стараясь согреться движением.

IV

Ночью, когда народ в Добринской уже спал, я осторожно перелез плетень сада Кочетыгова и тихо постучал в заднее окно хаты.

— Кто там?

- Я, дядя Андрей...

Кочетыгов узнал мой голос.

- Вот уж кого не ждал!

Побежал к двери, впустил нежданного гостя, сразу заметил мой измученный вид. Даже расспрашивать ни о чем не стал — все понял. Жену не пришлось будить, ничего не надо было ей объяснять. Старуха уже суетилась у самовара, вытаскивала 3 сундучка белье, собирала на стол — все сразу, все в одно время.

У Кочетыговых я надел сухое белье, просушил сапоги, поел, согрелся горячим чаем. Кочетыгов сетовал, что нет водки — сейчас бы в самую пору выпить стаканчик! Хозяева стали уговаривать меня переждать у них «хоть одни сутки», отдохнуть, выспаться. Поблагодарив, я отказался: надо сразу приниматься за дело, друзей из тюрьмы вызволять!

— И много вас там, в тюрьме? — спросила старуха Кочетыгова.

— Человек шестьдесят, не менее. В одной нашей ка мере — тридцать!

- Терзают народ!—вздохнула старая женщина.

Был у меня в отряде боец Платонов, постоянно живший в Добринской. К нему и решил идти от Кочетыго-вых — разузнать, кто из людей отряда в Добринской, кто скрывается в займище. Платонов даст знать добринским людям, что я вернулся, соберет народ.

Еще не начинало светать, садами пробирался я к дальней хате Платонова. Был тот час, когда петухи еще не горланят, а собаки уже успокаиваются и спят: самый тихий час суток в станице.

И надо же быть беде! В этакий час у сада Бондаревых наскочил именно на того, кого меньше всего хотел бы встретить, — на Ивана Дьякова, всей станице известного доносчика и атаманского холуя!

Дьяков стоял у забора Бондаревского сада с заспанной физиономией: то ли еще не ложился, то ли только что встал ни свет пи заря. Несмотря на холодное утро, был он без шапки, в одной гимнастерке, без пояса. Увидав меня, вытаращил глаза, что-то хотел сказать, но я мигом присел за забором и, согнувшись, побежал по чужому саду.

У Платонова я все же побывал, узнал, что в Добринской Ефремов и Митьков, а в займище попрежнему живут оставленные там бойцы. Условившись о вызове ко мне Митькова, я сразу отправился в займище.

А в Добринской, как я узнал позже, произошли в связи с моим появлением события почти комического характера.

Разумеется, Дьяков первым делом поспешил сообщить обо мне станичному атаману Сергееву. Послали нарочного в Урюпинск, тот возвратился с вестью, что я действительно бежал из хоперской тюрьмы.

Таким образом, донос Дьякова подтверждался и можно было предполагать, что я скрываюсь где-то в Добринской. Обыски, конечно, ничего не дали.

Атаман стал поочередно вызывать к себе иногородних, «мужиков». Случая еще не было, чтоб сам атаман так ласков был с мужиками — умасливал, сулил награды за мою поимку.

«Мужики» хмуро выслушивали атамана. Одни отмалчивались. Другие, лукавя, говорили, что рады бы изло­вить, да разве его изловишь! Но был среди иногородних маляр-кровельщик Буценко, который однажды уже донес на меня атаману.

Пьянчуга кровельщик тяготился положением иногороднего, чужака в казачьей станице. Заветной мечтой его было — получить когда-нибудь казачьи права, стать самому казаком. Да редчайшее это было дело! В кои веки раз только и удавалось кому-либо из иногородних, да и то за особые какие-нибудь заслуги перед всевеликим войском донским, приобрести казачьи права.

Но Буценко, узнав, что такие случаи, хоть и редко, однако бывали, забрал себе в голову рано или поздно стать казаком. С этой целью он выслуживался перед атаманом — доносил на всех, выслеживал неблагонадежных, подслушивал разговоры.

Вот почему, когда Буценко явился к атаману и сказал, что будет искать проклятого большевика, атаман всерьез понадеялся на него, пообещал: если Буценко поможет изловить беглеца, то атаман выхлопочет ему казачьи права!

Буценко явился домой пьяным, стал бахвалиться перед женой:

- Ты теперь, Пелагея Арефьевна, нос кверху держи. Казачьи права получаем! Не веришь? Сам атаман обе­щал. Хватит нам иногородними прозываться! Буценко — казак! Да еще с особым доверием у его высокоблагоро­дия атамана! Видали? — И с этими словами он вытащил из кармана и показал жене револьвер.

Пелагея Арефьевна уже собралась было ругать мужа-пьянчугу — привыкла не верить ни одному его слову, знала, что враль и болтун. Но при виде нагана поняла, что Буценко не врет — в пьяной его болтовне есть доля правды.

Сдержавшись, Пелагея Арефьевна подсела к мужу, стала выпытывать:

— За что такая милость атамана к тебе? Надежду на меня имеет большую!

Разболтавшись, Буценко рассказал жене о плане моей поимки. План заключался в том, чтоб войти в доверие к тем, кого держат на подозрении, предполагая их связи с Захоперским займищем, например к Ефремову — «политику», лишь после революции вернувшемуся из ссылки.

Сам Буценко, разумеется, не мог рассчитывать, что такие люди, как Ефремов, поверят ему, будто он сочув­ствует Советской власти. Буценко знал, как относятся к нему Ефремов, Митьков и другие.

- Эх, Паша, да что я придумал! Голова у твоего мужа! Такое придумал, что атаман даже обнял меня.

- Ну, ну, говори, что придумал?

Буценко вдруг уставился на нее.

- Сказать тебе? Бабе? Чтоб ты по всей станице раз болтала? Нет! И не спрашивай! Умру, не скажу! Секрет! Дура!

Пелагея Арефьевна не стала настаивать. Вышла куда-то и минут через двадцать вернулась с бутылкой водки. - Опохмелиться бы тебе, Ванечка.

Выпив, Буценко тотчас забыл о необходимости соблюдать «государственную тайну». Хмель разбирал его, и прежде чем допил бутылку, Буценко рассказал жене все, что ей хотелось узнать. Среди иногородних проживал в Добринской столяр Михаил Перетрухин.

Перетрухин был молод и холост, жил со старухой матерью, выпивал редко, ни в чем «неблагонадежном» с точки зрения начальства никогда не был замечен, но и в глазах врагов атаманской власти ничем не опозорил себя: доносами не занимался, перед начальством не лебезил.

Вот этого Михаила Перетрухина и удалось атаману и Буценко привлечь для осуществления своего плана. В награду и ему были обещаны казачьи права.

Атаман и Буценко задумали: надо послать своего, то есть атаманского, человека к нам в отряд. Для этой роли и предназначен Перетрухин. Чтобы мы прониклись к нему доверием, Перетрухин должен для видимости «пострадать» от атамана. Сегодня ночью его арестуют и для отвода глаз бросят в добринскую «тигулевку». Перетрухину атаман обещал, что в тюрьме будет он жить припеваючи, да и просидит самое большее два — три дня.

За это время на квартире его будет сделан обыск, пустят слух, будто нашли у него какие-то листовки. Одним словом, вся Добринская заговорит о Перетру-хине — о том, как он пострадал от атамана, как его избивали а тюрьме и как у него нашли большевистскую литературу!

А дня через три начальство даст Перетрухину возможность бежать из тюрьмы. Побег будет совершен ночью. Перетрухин направится прямо к Ефремову с просьбой укрыть его, помочь где-нибудь скрыться, заявит, что хочет вступить в Захоперский отряд. Таким образом, удастся установить местонахождение отряда и его командира, а заодно изобличить с поличным Ефремова, который давно на подозрении. А из отряда Перетрухин удерет через день — два.

Когда сон одолел Буценко, Пелагея Арефьевна вытащила из-под его подушки наган и задами _прошла к дому Ефремова. Приходу ее не удивились. Мог ли подозревать Иван Буценко, что его жена давно уже помогает Захоперскому отряду, как многие другие жены иногородних?

В ту же ночь наган, подаренный атаманом Буценко, отправлен был в займище и взят отрядом на вооружение. Ефремов только качал головой, слушая рассказ Пелагеи Арефьевны о затее с Перетрухиным.

Наутро, проснувшись с тяжелой головой и опохмелившись, Буценко хватился нагана, но не нашел его. Жена уверяла, что никакого нагана он ей вчера не показывал. Буценко обшарил весь двор, но револьвера, конечно, не нашел.

Через трое суток Перетрухин, об аресте которого гудела вся Добринская, ночью «бежал» из тюрьмы и по­стучался к Ефремову. Тот выслушал, обещал помочь, кликнул Митькова. Вдвоем они связали мнимого беглеца и доставили атаману.

Весь план Буценко полетел к черту. Рассвирепевший атаман прогнал его и Перетрухина.

Пришлось атаману снова поставить караул у своего Дома. С вечера ставни и двери атаманова дома запира­лись наглухо. Ефремов и Мнтьков, посмеиваясь, рассказывали мне об атаманских страхах. Но не до атамана было сейчас — надо было вызволять из тюрьмы товарищей. Ведь им каждый день грозил расправой!
Категория: Книги | Добавил: знакомец
Просмотров: 409 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Copyright MyCorp and BananaMAN © 2017